Зелёные искры на фоне ярких звёзд

— Матушка!       Юноша в ночных одеждах распахнул заплаканные глаза и огляделся. Подозрительная тишина. Не слышно ни шорохов одежд, ни топота ног, ни даже бормотания сплетниц. Обычные звуки дворца пропали, словно в нём никого и не было никогда. Абсолютная тишь...       Нахмурившись, юноша быстро переоделся в ханьфу светло-зелёных тонов и вышел, осматривая коридоры. Прошёлся к покоям тётушки, брата, дяди, заглянул в тронный зал, но и там стояла тишина и... Пустота. Глаза подростка расширились в нелепой на вид догадке: — Они... Меня оставили?       Глаза намокли и юноша ринулся в сторону сада. Никого. Ни голосов, ни пения птиц, даже ветер, казалось, замер. — Быть не может...       Он хотел закричать, позвать хоть кого-то, но из горла вырывался лишь слабый хрип, и Ци Жун оставил эту затею. Он поднялся обратно в комнату и осмотрелся — может, ему оставили записку? Может, царственные родственники не бросили его? Может... Может они...       Парень нахмурился, предчувствуя что-то... Взгляд метнулся к окну. Там, за стенами дворца, стенали люди, Ци Жун вдруг услышал их плачь и стоны боли. Это пугало. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему царственные родственники ушли хотя бы без предупреждения. И совершенно не знал, что ему делать. Браниться? Бежать? Прятаться? Звать на помощь?       А откликнется ли кто-нибудь вообще?       Он нащупал знакомую статуэтку и прижал к груди, тихо-тихо, почти про себя молясь царственному брату. Он знал, что это не поможет, что брат никогда не отвечает на его молитвы, но надежда, хрупкая надежда ещё осталась. — Царственный брат...       Он смолк, не зная, что ещё сказать кроме той бессмысленной молитвы, но неожиданно слова сами вырвались из недр души, удивляя и самого князя Сяоцзын: — Благослови меня на путь.       Он прислонился лбом к голове статуэтки и поставил её на видное место, став собирать небольшой походный мешок. Пара туфель, нижняя и внутренняя одежда, второе пальто. Всё это заняло не так много места и времени. Вздохнув и прихватив зонтик, юноша проверил давний подарок матушки — небольшие серёжки с зелёными камешками по центру — и выбежал из дворца, скорее сбегая от той удушающей атмосферы одиночества, чем от самого дома.       Статуэтка наследного принца так и осталась на небольшой тумбочке у двери, забытая в вихре сборов и боли.

♦︎───⠀⃟⠀⃟⠀───♦︎

      Ци Жун зажмурился от ударившего в глаза света, а когда открыл их, то мир предстал перед ним в багровых тонах заката, словно кровь, пролившаяся на небесный холст. Запах гари и смерти витал в воздухе, густой и липкий, как смола, обволакивая его тело и душу. Страшно. Господи, как же страшно ему стало!       Лица — изнемождённые, страдающие, бессильные маски. Тела, у некоторых походившие на обтянутые кожей скелеты, а у других испещрённые ранами, двигались, будто и не живые вовсе. А сам Ци Жун, казалось, задыхался от безумной смеси отчаяния и ненависти, витавших в воздухе. Он шёл, шёл по разбитому городу, шёл по осколкам прошлой жизни, а вновь начавшийся ветер шептал ему погребальные песни, заставляя не идти, а бежать. Бежать, не разбирая дороги, не обращая внимания на боль в мышцах, на одышку и стекающие по щекам слёзы. Бежать, сняв обувь, босиком по пропитанной кровью земле. Бежать не обращая внимания на грубые слова, на грубые руки, хватающие его за ткани одежд. Бежать, остановившись лишь тогда, когда лицом в траву леса упал, так удобно и недалеко расположившегося. — Бра...тик... спа... — он заходится в кашле и переворачивается на спину, стараясь вдохнуть вновь.       Сознание меркнет, но юноша упорно цепляется за уплывающую реальность, не желая уходить из этого мира. И вдохнуть нормально наконец получается, и он дышит, дышит так, будто за ним стоит сама смерть. — Я... Где я?...       Юноша осмотрелся. Лёг на живот. Поднялся. Теперь было видно получше. Вздох сорвался с его губ и юноша вновь осел на землю. Он был один. Абсолютно один в мире, охваченном пламенем войны и отчаяния. Но он выживет. Он станет сильнее. Он найдёт свой путь в этом хаосе. И, возможно, однажды, он поймёт, почему царственный брат оставил его, и почему небеса разгневались на их землю.

♦︎───⠀⃟⠀⃟⠀───♦︎

      Не понял. Не смог. Ничего не смог.       Попался, как карп на крючок, и даже рукой сейчас не мог двинуть, лишь слушая, слушая, слушая... — Это правда наследный принц! — Дух поветрия, вот он кто! — Давайте сожжём мразь у его статуи! — Вместе с храмом! — Да!       Ци Жун с огромными от ужаса глазами слышал каждое слово и не мог вставить ни одного своего. Он чувствовал, как смерть холодит кожу, нежно касается рук и шеи и ему становилось страшнее.

«Сожгут... Заживо!»

— Не смейте! Я не!... — его ударили по лицу, заставляя замолчать. Слёзы всё-таки потекли по бледным щекам. — Молчи, злобный демон! Ты не заслуживаешь даже своего голоса!       Они засмеялись, громко и мерзко. Кто-то завязал верёвки туже. Другой чиркнул спичкой. Третий стянул туфли. Стопы обожгло теплом. — Не над!...       Храм разразил пронзительный крик. Статую облизал огонь, переходя на Ци Жуна и плавя одежды, а после добираясь до чувствительной кожи. По щекам пробежали слёзы. Тело дёргалось, безуспешно пытаясь уйти от объятий огня, но всё было абсолютно бесполезно и причиняло лишь больше боли. Голос охрип, но плач остался, проникая в души и уходя точно так же.       «Царственный братик... Царственный братик, спаси! Спаси меня! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Умоляю тебя, спаси! Я не выдержу, точно не выдержу! Спаси-спаси-спаси-спаси меня! Пожалуйста! Прошу! Умоляю! Не бросай меня! Братик!»       Но никто не пришёл. Хрупкая надежда рухнула, погребив в себе остатки человечности. Он перестал вырываться. Перестал кричать. В голове осталась лишь одна мысль, так отличающаяся от всех, что он мыслил ранее: «Ненавижу тебя, царственный брат. Ненавижу!»       Слёзы высохли. Теперь — навсегда. Выжженная земля, где всего пару часов назад стоял прекрасный храм, была серой от пепла, а худое тельце едва различалось на фоне обожжённой дочерна статуи. Лишь ветер, словно призрак былой скорби, продолжал свою заунывную песнь над обугленными останками. В этом царстве смерти и разрушения, где даже боги отвернулись, рождалось нечто новое — нечто темное и злое. Душа Ци Жуна, истерзанная пламенем и преданная забвению, перековалась в горниле ненависти. Искорки былой надежды, как последние угольки в догоревшем костре, обратились в тлеющие угли ненависти, готовые вспыхнуть с новой силой. Боль, пронзившая его тело, стала вечным напоминанием о предательстве, о несправедливости, о той бездне отчаяния, в которую его столкнули безжалостные руки судьбы.       Он возродился. Возродился как демон, жаждущий смерти тех, кто разрушил их государство, смерти тех, кто решил сжечь его, но не учёл, что Ци Жун не Се Лянь. И что он будет мстить, и месть его будет страшна.