Теперь я буду.

      Как часто вам снятся кошмары? В нашем случае всё началось именно с него.       Уэнсдей была бы рада взять саму Смерть за руку, но не сейчас, не тогда, когда Инид была в опасности. Возможно, это слишком сентиментально, и она никому в жизни не призналась бы в этом, но Инид – единственная причина, по которой Уэнсдей выкарабкалась из тяжелого состояния, в котором её забрали врачи.       Дар предвидения вернулся к ней в коме. Одно, длинное, но как никогда чёткое. Снова вороны и это мрачное кладбище. Уэнсдей даже чувствовала запах сырой земли, смешанный с горечью гнилых листьев. Туман обвивался вокруг могильных плит вязким, густым воздухом, что въедался в глаза. Где-то вдалеке каркнула птица, звук этот пронзил тишину, вынуждая задержать дыхание.       А ещё она ощутила слезы. Эти горячие, чёрные слёзы, когда перед её взором снова оказалась могила Инид Синклер.       Страх въелся под кожу. Его невозможно было определить внешне, но внутри у неё всё жгло от той горстки чувств, которых она никогда не хотела бы испытывать. Это привязанность, самая настоящая привязанность к кому-то, кто стал настолько дорог, что, лишившись её, Уэнсдей потеряла бы половину себя. А никто не посмеет отнять у неё саму себя, никто не заберет у неё Инид.       Уэнсдей могла бы притворяться сильной и черствой всю жизнь, но от давящего комка в горле и собственного сердца не спрятаться. Оно, в отличие от заводного, не переставая било по вискам только от мыслей, что Инид может уйти, что она может её потерять. И Уэнсдей было плевать на Бруно, на Аякса, на любого другого, если Инид оставалась жива и одаривала её своей мягкой улыбкой. Вот только она бы не пережила её ухода навсегда – смерти.       Парадокс в том, что Уэнсдей Аддамс любила смерть, искренне наслаждалась пребыванием на кладбище или в морге, дни рождения были для неё лишь очередным шагом ближе к могиле, но мысль о том, что она может стоять у надгробия Инид вселяла в неё самую настоящую панику, от которой было невозможно избавиться так просто.       Инид была охвачена чувством паники не меньше. Последние три дня она почти не отходила от больничной койки Уэнсдей. Гомес успокаивал её, что генетика Аддамсов со всем справится, что Уэнсдей совсем скоро придёт в себя и на ней не останется и царапинки, но беспокойство Инид от этого никуда не делось. Она знала, что Уэнсдей хотела лишь спасти её, и теперь Инид мучала совесть. За то, что позволила себе допустить мысль, что Агнес – её замена, за то, что подпустила слишком близко к себе Бруно, вместо того чтобы взять Уэнсдей за руку и попросить её не отворачиваться, а снова справиться со всем вместе. Так, как могли только они вдвоем. Могли ли? Теперь Инид не знала точно и оттого мучалась от ощущения утраты того, чего у неё никогда не было на самом деле.       У неё был лишь запутанный клубок мыслей в голове, пустая половина комнаты без раздражающего, но такого привычного звука печатающей машинки, а теперь ещё и кошмар. Тот самый, с которого мы начали. Тот самый, в котором Уэнсдей жертвовала собой, лишь бы Инид продолжала жить.       Сложно было понять, насколько это правда, а не игры возбужденного воображения, когда ты оборотень в школе для магических детей, но раньше Инид никогда не снилось нечто подобное, а теперь, когда Уэнсдей не было рядом, она желала восполнить этот пробел. Хотела быть полезной, важной… Нужной.       Они обе имели сомнительную потребность защитить друг друга, и каждая делала это по-своему. Возможно, Уэнсдей выбрала более правильную позицию – отстранить Инид от себя, бороться в одиночку, ведь призраки прошлого и маньяки не смогут преследовать их обеих. А, возможно, Инид была права, когда решила для себя, что вместе они со всем справятся, даже если в итоге им обеим суждено разбиться о правду.       Внутри больничной палаты было тихо, запах антисептика и писк приборов не давали расслабиться и служили перманентным напоминанием, о том, где они находились. Пальцы Инид держались за огрубевшую руку Уэнсдей, обмотанную бинтом с запекшейся кровью на краях, пока ладонь скользнула по нежной бледной щеке. Подушечками пальцев она ощутила неровность самой заметной царапины, которая ещё не успела зажить за эти дни.        Дверь внезапно отворилась, Инид резко сделала шаг назад, прислонившись к подоконнику. В дверном проеме возникли Пагсли, Юджин и… Агнес. В её сердце моментально вспыхнуло и точно также быстро погасло ощущение, как если бы её застали за чем-то очень… интимным.       Пагсли оказался около сестры. Его лицо оставалось спокойным, лишь поджатые губы выдавали лёгкое беспокойство. Юджин встал с ним рядом и всё время нервно поправлял очки, а вот Агнес, напротив, подошла к Инид.   — Ты вообще отсюда выходишь?            Её голос как обычно воспринимался Инид с очередной издевкой, хотя в нём не было ничего злобного, лишь наигранная твёрдость вперемешку с искреннем беспокойством. Не за неё, разумеется, а за Уэнсдей. Все здесь были только ради Уэнсдей.       Инид оставила её реплику без ответа, лишь подошла к больничной койке ближе. Она не хотела признаваться, что в последние дни почти поселилась в палате Уэнсдей и уходила только в конце часов для приема.   — Врачи сказали, что она может прийти в сознание уже сегодня.             Голос Пагсли в моменте снял напряжение. Хорошие новости давали надежду, но не дарили покой. О покое можно было лишь мечтать, учитывая всю череду случившихся событий: сначала два убийства, Уэнсдей едва ли не сгорела заживо, зомби, ЛОИС, сбежавший Тайлер… Инид тяжело выдохнула и снова выдавила из себя улыбку:   — Что ж, тогда будем ждать. А что по поводу… Тайлера?   — Его ищут, — Агнес снова встряла в беседу, — но, боюсь, без помощи Уэнсдей полиция как обычно зайдет в тупик. Хотя я пробралась в архив участка и достала оттуда несколько зацепок шерифа. Ну, пока ты сидела здесь, сложа лапки.             Саркастичный тон голоса Агнес заставил челюсть Инид сжаться. Больница – не место, чтобы показывать когти. Юджин почесал затылок:   — Кажется, мы не должны были это слышать...   — Почему? Как провести зомби в лагерь, так вы первые.       Пагсли едва заметно нахмурился, но в остальном не подал напряженного вида. Стало понятно, что никто не желал продолжать этот разговор. Каждый в этой комнате хотел лишь одного – мирного возвращения Уэнсдей, даже если это означало то, что им снова придётся не смыкать глаз из-за очередного убийства.       Инид не могла избавиться от ощущения неправильности, повисшего в воздухе. Словно Уэнсдей не должна быть здесь, а она не должна ощущать приступ ревности, от нахождения Агнес подле её постели.           Слово «ревность» никогда не нравилось Инид. Оно скрипело на зубах, как асфальтная пыль после драки, но она ощущала её, чувствовала её сухой, терпкий запах и боялась признаться в этом. Это не сравнимо со вспышкой гнева или физической болью, но это ядовитый шепот, который проникал сквозь черепную коробку и травил всем своим существом любые здравые мысли. И чем сильнее Инид старалась не думать об этом, скидывая на обычное волнение из-за их дружбы, тем громче становился этот шепот, а яд проникал уже в самое сердце. Он не убивал, но держал на грани, заставляя снова и снова ощущать, как эти жалкие восемь букв отстукивали точечный ритм под ребрами.       Потому что она не представляла жизни без Уэнсдей. Даже если она тоннель в конце её света.             Через пятнадцать минут заканчивались часы дневного приёма. За окном уже смеркалось, а это значило, что Инид снова вернется в свою комнату в полном одиночестве. Пагсли и Юджин ушли первыми, Агнес задержалась, стоя рядом с Инид. Они обе не сводили взгляда с Уэнсдей.   — Ты могла бы помочь Уэнсдей чем-то более дельным.    — Я думаю Уэнсдей не сильно обрадуется, если узнает, что ты решила покомандовать в её отсутствие. Не тебе осуждать то, каким образом я пытаюсь помочь. Я хотя бы не привлекаю к себе внимание похищением и покушением на убийство, Агнес.          Злость из-за случившегося до сих пор не покидала сознания. Эти игры в сталкерство и уродливые попытки привлечь внимание Уэнсдей на деле обернулись тем, что Инид по-прежнему ощущала себя разыгранной самым жалким образом, потому что именно из-за этого она осознала для себя очень страшную вещь – она не хотела терять Уэнсдей, и не хотела, чтобы Уэнсдей теряла её. А это были самые настоящие игры с чувствами со стороны Агнес, даже если для неё это выглядело забавно. — Покушение было неудачным, вообще-то, а вот Уэнсдей действительно могла умереть.            Тишина зависла в воздухе, тяжелая, как свинец. Инид замерла, глядя прямо на Уэнсдей. Да, она могла умереть. Одно неверное движение или осколок стекла, который мог впиться в жизненно важный орган… Осознание этого леденило всё существо. Инид поморщилась, словно перед ней случайно разлили пакет с кровью, но ей было противно не от этого, а от себя.          И тогда раздался слабый, тихий шепот…   — Агнес?..            Обе резко обернулись к Уэнсдей. Она лежала с приоткрытыми глазами, её взгляд был расфокусированным и мутным, но потрескавшиеся губы чётко выговорили это имя. Агнес.   Не Инид.          В уголках глаз Инид скопились и замерли слёзы. Из-за того, что та пришла в себя? Или из-за того, что теперь одно имя прорубило между ними пропасть? Думать было некогда. В палату ворвались врач и медсестра с просьбой покинуть помещение. Агнес сразу же отпрянула к стене, а Инид прижала ладонь ко рту, не сводя взгляд с кровати, возле которой уже возился персонал больницы.        Агнес потянула Инид к выходу, и никто из них не услышал, как Уэнсдей произнесла медсестре, что меняла ей капельницу:   — Агнес не должна была упрекать Инид…            Её хриплый шепот растворился в пустоте.

***

      Выписка Уэнсдей из больницы не прошла незамеченной. Все в Неверморе знали о случившемся, все ждали, когда юная мисс Аддамс придёт в себя. Дверь в её комнату снова была увешена разноцветными рисунками, от вида которых хотелось снова впасть в кому. И всё же, Уэнсдей было плевать на учеников, на профессоров и даже на родителей в этот момент. Ей было всё равно на всех, кроме Инид. Три чёртовых дня она провалялась в коме, даруя любому желающему возможность навредить ей. Уэнсдей испытывала в первую очередь разочарование, что простое падение из окна, разбитая голова и ссадины по телу довели её до больничной койки. Злость на саму себя терзала сердце похлеще, чем раны от стеклянных осколков на спине.       В этом мире Уэнсдей могла положиться только на собственное «я», потому что никаких «мы» не было. Она не верила в людей, не доверяла их поступкам, а уж тем более – словам. Потому её кулаки сжимались просто от факта того, что она оставила Инид один на один с возможной угрозой без щита в лице самой себя.       Но сейчас, в тишине их спальни, всё это казалось вторичным. Все пути вели именно сюда, и теперь Уэнсдей мирно стояла на балконе их комнаты. Косы были аккуратно заплетены, челка не лезла в глаза. О случившемся в Уиллоу Хилл напоминал лишь один единственный пластырь на левой щеке – осколок стекла особенно глубоко вонзился в кожу в этом месте. Уэнсдей провела пальцами по струнами своей виолончели, замечая, что пальцы её немного подрагивают. Немыслимо.       Она фыркнула и спрятала руки в карманы, и именно в этот момент дверь комнаты распахнулась, впуская в неё Инид. Вошедшая замерла, глядя на Уэнсдей таким взглядом, словно она увидела призрака. — Я думала ты сразу пойдешь к дяде Фестеру и Агнес, решать, что у вас там… с делом.       Инид слишком хорошо её знала. Уэнсдей могла. Более того, Уэнсдей хотела этого – сбежать, дистанцироваться, оттолкнуть Инид от себя, лишь бы не обрекать её на опасность, лишь бы верить, что таким образом она сможет спасти их обеих. Но щит может укрыть лишь тогда, когда он под рукой. И теперь Уэнсдей не хотела прятаться. Она шагнула в комнату с невозмутимым лицом. — Я решила сначала посвятить в это дело тебя.       Ложь. Но Уэнсдей ведь не скажет, что просто хотела увидеть её первой? Она скрестила руки на груди, пряча тремор в пальцах, и смотрела, как Инид активно зашагала по комнате. — О, разумеется. Что ж, только давай ты расскажешь мне что-то, чего ещё не знает Агнес. — Я не разговаривала с Агнес с момента, как провалялась в коме три дня. — Тогда почему ты позвала её, когда очнулась? — Позвала? Я хотела сказать, чтобы вы не ссорились, и чтобы Агнес не упрекала тебя.       Брови Инид приподнялись от удивления. Она шагнула ближе к Уэнсдей, её взгляд скользнул по чужому лицу, зацепился за пластырь на щеке, который служил напоминанием, что они обе готовы пожертвовать собой ради друг друга, просто теперь настала очередь Уэнсдей, а Инид не хотела передавать ей эту эстафету. — Конечно… даже на грани смерти ты проснулась лишь потому, что не могла пропустить наш скандал.       В глазах Уэнсдей мимолетно появился блеск, но она не улыбнулась пересохшими губами, а лишь медленно кивнула. Инид шагнула вместе с ней к балкону. Они выбрались на свежий воздух и обе оперлись о балюстраду, как когда-то в прошлом семестре. С того момента поменялось всё, что поддавалось изменениям, но теперь перед ними стоял выбор, что делать со сложившимися обстоятельствами. Они давно не просто соседки, они стали близки настолько, что даже во снах и видениях не отпускали друг друга.       Пальцы Инид нервно постукивали по каменной поверхности, а взгляд всё время возвращался к спокойной Уэнсдей, словно не она вернулась к ней даже после того, как её выбросил из окна Тайлер в обличии хайда. Это беспокойство поселилось глубоко в душе, и теперь Инид не могла от него избавиться.       В этот раз Уэнсдей оставила её не потому, что она сама приняла решение уйти от неё добровольно, а потому что у неё забрали любую возможность выбрать. И теперь Инид хотела сама предоставить этот выбор. — Мы вообще ещё подруги? — голос Инид разрезал тишину между ними.       Это был вопрос, который она задала ей ещё перед их миссией в Уиллоу Хилл, но Уэнсдей тогда оставила это без обсуждения, а теперь… Теперь ей почему-то было больно от мыслей, что они всего лишь подруги, что между ними столько всего недосказанного, а в голове миллион слов, которые страшно высказать даже через бумагу. Легче было собрать с нуля гильотину и избавить себя от подобных мучений, под названием чувства и эмоции.       Внешне Уэнсдей лишь слегка повела бровью и медленно повернулась к Инид. Взгляд прошелся по её лицу, она зацепилась за небрежно уложенные пряди волос и мысленно удивилась этому. Обычно Инид всегда оставалась безупречной, а теперь… Уязвимая. Уэнсдей моргнула, прикрывая глаза на несколько секунд, а затем стала выговаривать каждое слово с хирургической точностью: — Я не хотела тебя терять.       Инид вздохнула. На самом деле эти слова значили для неё больше, чем любые сказанные другими признания. И всё же… Инид замялась, нервно поправляя рукава укороченного фиолетового пиджака. — Это не отвечает на мой вопрос, Уэнсдей…       Инид хотела знать точно. Не потому, что это её прихоть, а потому что ей было страшно, ведь от ответа зависело то, сбудется ли её кошмар в действительности. Она не хотела верить, не хотела даже допускать мысли, что подобное может оказаться правдой, ведь это ломало всё, к чему они пришли сейчас. И всё же Инид надеялась на то, что Уэнсдей скажет ей то, что она хотела услышать в свой самый страшный день. Не потому, что мир наконец стал безопасным, а потому что никакая опасность не вечна.       Сердце её попросту не умело жить в самоизгнании бесконечно. Так, быть может, именно Инид и была права, когда решила, что они справятся со всем только если будут рядом? Если Уэнсдей позволит ей это, если больше не будет уходить ради мнимой иллюзии безопасности. Но для начала Уэнсдей нужно было позволить это самой себе. Просто дотронуться, просто сказать – на деле слишком сложно. Затеряться и впрямь легче. И тут до Уэнсдей дошло, что она никогда не любила слишком простые дороги, что ей нужны сложные, извилистые серпантины, и именно такой путь вёл её исключительно к Инид.       Ей нужно было собраться с мыслями, а пока она молчала. И это молчание почти сломало Инид в очередной раз, ведь оно оказалось тяжелее тучи перед грозой. Она мысленно приготовилась принять любой плохой исход, отступить самой, лишь бы не видеть в бездне её глаз холодного отчуждения. Но Уэнсдей шагнула ближе.        — Почему не отвечает? По-моему, люди боятся потерять только тех, кого любят. Не то чтобы я хотела вписываться в эти рамки, но теперь я буду, — голос её даже не дрогнул, хотя ей пришлось сжать край балюстрады, дабы скрыть волнение.       Инид часто закивала головой, больше не сдерживая улыбки, но глаза её заблестели от слёз, которые она тут же вытерла рукавом. Ткань моментально замаралась тушью для ресниц. Сейчас не время для слабости, думалось ей, потому что впервые в жизни ей хотелось показать силу для того, чтобы Уэнсдей поверила, что у них всё получится, что они справятся. И больше не будет никакого одиночества, никаких не высказанных слов между ними двумя, а лишь чистые, неподдельные чувства, в которых никто из них не сомневался.       По иронии судьбы оказалось, что именно чувства были тем единственным, в чём они обе могли быть уверены, в отличие от всего остального ужаса, который творился вокруг. Инид накрыла ладонь Уэнсдей своей рукой, ощущая холод её кожи. Она не дрогнула, лишь крепче сжала её тонкие пальцы, желая укутать их всем своим теплом. — Если тебе ради этого признания нужно было пожертвовать собой из-за меня, то, пожалуйста, больше никогда не убегай от меня и не ищи способы оттолкнуть, потому что я тоже люблю тебя…И я не хочу даже думать о том, что ты можешь пострадать из-за меня.       Голос Инид обволакивал своей пленяющей мягкостью, которая граничила с уверенной серьёзностью, даже несмотря на заметную дрожь. Уэнсдей чуть нахмурила брови, словно ей требовалось больше времени, дабы осознать все сказанные только что слова. Она медленно вздохнула и прикрыла глаза, после чего сделала шаг к Инид и коснулась губами её губ – первое неуверенное движение за последнее время.       Пальцы Инид моментально переплелись с пальцами Уэнсдей, пока губы податливо отвечали на поцелуй со всей возможной лаской, которую так хотелось отдать. Свободная рука Инид накрыла щёку Уэнсдей, прижимая её лицо ещё ближе к себе. Подушечками пальцев она провела по пластырю, из-за чего рука едва ощутимо дрогнула, но Инид даже не думала отстраниться.       Только в этот момент Уэнсдей осознала, что было слишком предательски даже думать о том, что она справится без неё. Потому что это было самообманом. Уэнсдей не видела свою жизнь без Инид точно также, как и она.       Пульс заметно подскочил и забил по вискам, из-за чего их пальцы переплелись между собой ещё крепче. Уэнсдей отстранилась нехотя. — Теперь я тем более не смогу допустить твоей гибели.       Она заговорила шёпотом. Взгляд Инид едва заметно прищурился, она чуть нахмурилась, словно в моменте отвыкла от всех этих разговоров о смерти и убийствах. Но тогда это бы значило, что она отвыкла от Уэнсдей, а от такой привычки уже невозможно было избавиться. Инид шагнула к ней снова – теперь для того, чтобы взять её за плечи и медленно огладить их сквозь ткань пиджака. — Ты не допустишь, я знаю.       И в этом «я знаю» скрывалось больше веры, чем у священника под кожей.       Уэнсдей вспомнила слова матери о том, что видения не предопределены, и, может, она до сих пор сомневалась в своем даре, желала вернуть книгу Гуди, не верила, что всё может быть столь легко и испытывала неуверенность по поводу всего, что будет завтра, но одно она стала понимать точно – ей впервые захотелось поверить Мортише на слово, лишь бы иметь возможность видеть Инид сегодня, завтра. Всегда.