Всего лишь

Махито улыбается. В оранжево-золотистых лучах закатного солнца его правый глаз отливает тёплым, зеленоватым цветом. Почти живо. Почти по-доброму и любяще. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Почти ослепляюще. А может, это блики запутавшиеся в светлых волосах проклятия? Джунпей успел забыть, насколько они серебристо неестественны, прежде видя их только в темноте переулка или дождевого стока. Но он всё ещё хочет верить. Хочет обмануться — и не пытаться снова разглядеть в серой дымке левого глаза острые грани насмешки. Только не сейчас. Не здесь. Не с ним. Йошино сминает молодую траву под пальцами, ерзает по расстеленной на ней куртке и отводит взгляд в сторону. Тёмный провал входа в подземные коммуникации манит правдивой сыростью. Тем, чего ему так не хватает и что сейчас ему ненавистно. Улыбка Махито — искусственная. Механическая, анатомически верная — но пустая. Будто как сделать объяснили, а вот зачем — нет. Всё ведь верно, так и должно быть: Махито — проклятие. Он не чувствует, он не понимает, он умело подражает. Махито — всё то плохое, что только можно себе представить. Каждый проступок и злонамерение, в том числе лицемерие. Но это всё ещё лучше того, что Джунпей знает. Махито добр к нему. Делает вид. Играет? Искусственное солнце тоже способно согреть. Замкнутому, затравленному подростку и этого было достаточно. Немного понимания, немного участия, похвалы, простого прикосновения — и он влюблён. По уши. До сладкого трепета в груди, сбивчивого голоса и алых пятен на скулах. До слепой веры. И всё же в глубине души он понимает. Знает, к чему всё это должно привести, но упорно затыкает голос разума сладкой влюблённостью вперемешку с гневом на мир. Сюжет, где глупый человечишка попадает в лапы зла и становится его марионеткой — давно затёртое до дыр клише. Годов так с восьмидесятых, и не Джунпею ли об этом знать? Но зло уже сидит рядом. Лениво ловит последние тёплые лучи солнца и улыбается так сладко-сладко, словно не оно с детской жестокостью заглядывает в душу. Джунпей рефлекторно ежится и глубже зарывается пальцами в траву. До сырой после дождя земли. — Ну, что скажешь? — негромко протягивает проклятие. Его тон слишком мягкий для монстра. И лишь поэтому так к лицу. Какое чудовище сразу показывает когти? — Я не знаю, я… Мне нужно подумать, Махито-сан. — Голос подводит, надламывается, как тонкая корка льда. В горле першит ровно так же, но воды под рукой нет — земля. Подумать — чтобы лишь потянуть время. Мысленно собраться, подготовиться теми осколками морали, которые ещё остались. На отказ он не способен. Кому угодно, но не Махито. Джунпей слаб. Джунпей всего лишь… Человек. Он зажат между желаниями и коварной надеждой. Даже если на кону стоит чужая жизнь или тысячи таких. Ему нет до них дела. Ровно так же, как им не было до него. — От тебя не требуется чего-то особенного, Джунпей. Сосуд Сукуны всё сделает сам. Просто подыграй, — тихий шелест ткани, проклятие двигается, но человек не поворачивает головы: лишь поджимает губы, когда на плечо опускается тяжесть. — Это не то же самое, что сделали твои приятели. Это даже предательством не назвать. Нельзя предать того, кому верен не был. — Тонкие серебристые прядки щекочут шею; Махито выше Йошино почти на голову, шире в плечах, но всё равно пытается умоститься головой на его плече, как давно выросший щенок в старую лежанку. Предательство? Они едва знакомы. Виделись всего один раз. Одна встреча. Один ужин, но первый искренний смех — и облегчение на лице матери за многие месяцы… Где-то глубоко внутри, захлопнувшаяся когда-то дверь тихо приоткрывается; тонкая полоска света стелется у ног. Пришло время сделать выбор и Джунпей готов ухватиться за ручку, но… Гнев услужливо напоминает: Итадори Юджи — маг. Сосуд Сукуны. Заметил бы он, коснулся бы, не будь Джунпей замешан в истории с кинотеатром? Всё, что у него есть — подарок Махито. Без этого он бы остался никем. Кое-как видящим магический мир озлобленным подростком. Тонущим в гневе и боли. В самом себе. Не это ли было бы предательством с его стороны? — Я… не подведу тебя, — что-то больно царапает под рёбрами. Тень настоящей улыбки, по-настоящему живой. — Мне ведь всего лишь нужно привести его к тебе? Это не обман. Это даже не убийство. — Именно, всего лишь привести, — длинные пальцы обхватывают второе плечо: не больно, но ощутимо. Холодные губы невесомо, будто случайно, касаются там, где судорожно бьётся пульс. — Я верю в тебя. Последнее слово звучит немного скомкано, будто изначально должно было быть вопросом. У Йошино не хватает смелости спросить. Он выжат. На большее его не хватит — и Махито, будто почувствовав это, глухо хихикнул в плечо, лениво выпрямился и звонко клацнул зубами у самого уха. Не опасно, сыто. Джунпей безразлично прикрывает глаза. Он проиграл. Дверь снова захлопывается. Ссохшееся дерево скрипит и мучительно медленно осыпается старой штукатуркой в пустоту; последний настоящий огонёк врывается в густую тьму, оседает и слабо жжёт все ещё протянутую ладонь. Это был последний шанс. Йошино знает, чем всё это закончится, и от чего он отказался. Это его уничтожит, да? Что ж... В притворной заботе зло уже прижалось прохладным щупальцем к ожогу.