Механизм принятия

      Механика глуха к ласке, механика слышит боль; ни тепло, ни нежность не лягут в его ладонь. Сенсоры под искусственным эпидермисом не отличат удара от касания, мягкость от жесткости; они фиксируют температуру и уровень повреждений. Металл равнодушен, холоден, обескровлен, он смазан машинным маслом, которое проступает желтым грязным пятном там, где тонко. Калеб уже привык. Главное — притворяться, что больно, когда касаешься горячего, притворяться, что холодно, когда касаешься ледяного, притворяться, что чувствуешь, когда касаешься ее. Он опускается на край кровати, стягивает с ладони перчатку из синтетического полимера, повторяющую сплетение мышц, — то, что он носит под покрытием, имитирующим кожу. Такая же, как и на кончиках железных пальцев: мягкая, матовая, бархатистая и безжизненная. Под искусственным светом перчатка всегда кажется слишком темной, почти угольно синей, как мертвая плоть.        Оголяются шаровые шарниры, стальные фаланги, Калеб поддевает ногтем скрытый шов у основания ладони, обшивка размыкается с тихим щелчком, открывается доступ к сервисной полости, где жилами тянется проводка, несущая электрические импульсы вместо кипящей крови, где вместо пучка сухожилий ползут волокна силовых кабелей, где под слоем прозрачного геля пролегает единственный уцелевший нерв — тонкая живая нить, естественно яркая на неестественном сером. Калеб отсоединяет несколько разъемов, замирает, прежде чем двинуться отверткой дальше.        Смотри, как меня коротит от боли. Разве это не единственное, что осталось настоящим?       Механика слышит боль, предельно живую, острую боль, боль стирает тьму комнаты, запах озона перед грозой, вспышки молнии искрой вспыхивают под веками, и эта маленькая смерть становится единственным признаком живого под неживым.  Механика не слышит ласку, механика слышит боль, и только боль задерживается после каждого контакта с тем, что осталось от тела. Сталь подчиняется импульсу «сожми», железная фаланга движется на шарнире, как на суставе кость, механические пальцы смыкаются вокруг тонкого запястья, в точности копируя движение живых, только он не чувствует бурлящей под кожей крови, не ощущает жара, не улавливает нервный, дрожащий пульс — и не знает наверняка, боится ли она.       Калеб не хочет знать.        Он собирает протез обратно: соединяет кабели, разъемы, возвращает панель на место, аккуратно прижимает крышку обшивки. Металл звонко щелкает, скрывая уязвимую нить и пучки проводов.        Это всего лишь звук, не вздрагивай так.       Пальцы послушно подстраиваются под волю, сгибаются, едва заметный гул проходит по ладони — микровибрация стимулирует кровообращение в живых тканях плеча, будит пальцы. Воздух под ладонью разрежается, и простынь прилипает к подушечкам — вакуумная фиксация необходима в условиях в невесомости. Запускается тактильный сенсор, система кратко мигает, перезагружаясь и восстанавливаясь. Калеб проверяет силу сжатия, собирает руку в кулак и расслабляет.        Механика глуха к ласке, но, может быть, однажды он научится слышать что-то еще, кроме боли.       — Ты всегда была любопытной.        В ней невозможно не любить легкую жадность до мира и его секретов, невозможно не любить вопросы и поиск ответов — до тех пор, пока любопытство не начинает вести туда, куда не стоит идти; пока не оборачивается угрозой; пока она не начинает копаться в том, что никогда не должно ее коснуться. Однажды она дотянется до чего-то слишком опасного, дойдет до черты, после которой ничего не будет.         Сегодня она подошла к черте.        Отвертка со стуком ложится на стол, Калеб несколько мгновений смотрит на руку и видит оружие, безупречную конструкцию, идеальную силу — он мог бы воткнуть руку в чужую грудь, сломать ребра с легкостью, с которой нож пробивает бумагу; мог бы раздавить сердце в руке, как ребенок давит в ладошке размякшее печенье; мог бы раздавить легкие, как давят гроздь винограда. Не нужно ни формы, ни громкого звания, ни эвола — достаточно щелчка пальца, чтобы сломать позвоночник, как ломают карандаш, — легким нажатием.        Калеб ведет чувствующим пальцем по невидимой почти царапине на корпусе. Все, что у него осталось по-настоящему живого, — это оголенный нерв под гелем. Под формой, под званием полковника, под приказами, под тяжестью аксельбанта, под блеском пистолета, под улыбкой, обращенной к ней, — оголенный провод нерва, коснись, и умрешь.        Коснись и убьешь.         Тень отделяется от стены.   — Я... догадывалась, что…       Она сжимает край футболки, делает шаг вперед и замирает.  — Что я сломан? — ответ ровный и скупой, тусклый. — Ты не должна здесь быть.  — Калеб…       Приближается осторожно, останавливается напротив, Калеб не двигается, только опускает голову, утыкается лбом в живот. Она кладет руку на голое плечо — на стык живого и мертвого, теплого и холодного, он берет ладонь и жмет к щеке, льнет, как щенок, ищущий тепло, изголодавшийся по рукам хозяйки, целует пальцы, прикрывает дрожащие ресницы; коснись и убьешь, и я мертв. Механика глуха к ласке, но ласка приносит боль, и этот язык, на котором говорит оружие; нежность давит агрессию, как вода тушит пламя; мягкость плавит металл, делает гибким то, что не должно сдаваться; забота во взгляде душит жестокость в зародыше, заставляет вспышку гнева остыть и погаснуть.        Девичьи пальцы скользят по линии подбородка, подушечка ведет по нижней губе, и он поднимает глаза. Там, где пульсирует боль, теперь отзывается стуком сердце, ладони — теплая и холодная, — поднимаются по бедрам, поднимают хлопковые шортики, ткань футболки, пальцы касаются поясницы, считают ребра на спине; пальцы опускаются со спины, медленно тянут шортики вниз вместе с бельем, и Калеб глядит в глаза, Калеб боится дышать, боится услышать «нет», и язык во рту повторяет «да», скажи «да», чтобы я показал, какой я голодный, жадный, чтобы я показал, насколько живой. Посмотри на меня и прочти во мне, по движению языка,     смотри, как меня коротит от боли. Разве это не единственное, что осталось настоящим?       Она не отводит взгляда.       Изящная ступня поднимается, выпутываясь из шорт, и Калеб сглатывает, приближается подбородком к лобку, кончиком языка касается между губ, прикрывает глаза, выдыхает стон,  это всего лишь звук, не вздрагивай так. — Нет, — девичьи пальцы уже в волосах, тянут, заставляют смотреть в глаза. — Рукой, — он тянется левой, и она останавливает: — Правой.        Тон тих и похож на просьбу, почти мольбу, но Калеб слышит приказ в бархате хрипотцы, он держит левой под колено, тянется правой, ледяные указательный и средний касаются горячих и блестящих от слюны губ, и она вздрагивает от холода.  — Это всего лишь я, — хочется отнять руку, но она крепче сжимает волосы на затылке, толкается вперед бедрами, и слезы мерещатся на щеках, и воздух на вкус горький, с привкусом стали. — Хорошо.        Ладонь гудит, указательный палец легко входит между губ, и Калеб не отрывает взгляд от лица; она сжимается вся от вибрации, зрачки поглощают свет, топят радужку, с губ взлетает выдох; она движется на пальце, трется клитором, находит угол, прижимается крепче, голову запрокинув и губу закусывая. Калеб легко представляет, как матовая подушечка темнеет от влаги, как раздвигает складки, как скользит по возбужденному клитору, он смотрит на нее снизу вверх, открыв рот восторженно, и дыхание частое грудь тревожит. Вакуум мягкой волной целует, и она сжимает бедра, всхлипывает, хнычет что-то, гладит Калеба по голове, шепчет, просит, еще, еще, привстает на цыпочки, замирает, пальцы сжимают волосы на затылке с силой, тянут, Калеб смотрит, и ширинка на член давит. Кончай, я прошу тебя, докажи, что механика слышит ласку, что не чувствую — ты чувствуешь, что я сломанный — ты починишь, что я весь твой — от живой клетки до полимеров пластика, и можно не притворяться, что хорошо. — Кончай.        Крик наполняет воздух, крик разгоняет мрак, и дрожат коленки, и рука в волосах дрожит. Вздох, вскрик, треск искры — он кладет ее на кровать движением, нависает сверху и трепет с ресниц сцеловывает. Нет-нет-нет, не закрывай руками, не прячь лица, я же к тебе будто привязан нитью, я втянут в твою орбиту — ни разорвать, ни вырваться; кружусь спутником вокруг тела, я металл, согнутый полем воли, стоны твои глушат вой машин внутри и зовут войти; и в тебе остаться, моя ось вращения, мой командный импульс, нет-нет-нет, не прячь лица, дай мне тебя увидеть — на меня смотри и во мне увидишь все короткие замыкания, сбои, ошибки, посмотри без страха,  ты меня не боишься — и я не боюсь себя.        Сенсоры на руке взрываются красным, перемигиваются во мраке от перегрева, Калеб снимает с нее футболку, прижимается лбом в ключице, шее, кусает плечи, и укус целует. Под ледяной ладонью — горячая кожа, под горячей ладонью — ареола и твердь соска, сосок твердый на язык ложится, и Калеб лижет, как лизал бы ниже, вбирает в рот, стонет, и стоны слышит. Он опирается на колени, брюки спускает с бедер, член тяжелый лежит в ладони, головка блестит от смазки — блять, истекаю тоже, так хочу тебя, боже, мне так мало тебя, мало быть в тебе, мало шепотом ласкать кожу, мало воздух, дыхание красть у рта — хочу всю тебя. Она отзывается выдохом, стоном, она дугой изгибается в руки — в обе руки, — она цепляется за подвеску, на себя тянет, Калеб, войди, будь внутри, будь моим. Калеб движением бедер входит — и она встречает движением бедер, в ней туго, тесно, в ней кровь кипит, она с каждым толчком в поцелуй вскрикивает, кусает губы, он стонет в рот.        Толчки сильнее, глубже, дыхание рваное, ладонь на талии сжимает крепко, до черного синяка, пальцы правой руки с ее левой переплелись, к простыне прижали. Между телами и между кожей — ни сантиметра, он хочет ее вобрать, вплавить, вшить в плату, стать одним материалом, проводником для жара, чтобы вспыхнуть и в этом костре до кости истлеть. Калеб хрипит ей губы, держи, не отпускай, молит дыханием захлебнуться, молит дать стон — и еще один, пока короткое замыкание не рвет по швам, линиям, не размыкает цепь, оставив его и ее гореть.        Механика не слышит ласку — только глухие удары сердца, механика не чувствует робости — только короткие поцелуи, один, второй, и еще один, и оба здесь, не рассыпались в пепел, оба коснулись нерва и остались живы. Он опускается рядом почти без сил и плечо целует, правой рукой обнимает, тянет к себе под бок, она мурлычет что-то, и страх растворился, нежность неуклюжую обнажив, и металл уже не оружие больше, в нем не боль пружинит: металл — инструмент для ласки, защиты, крепких объятий, причина стонов, вздохов и мелкой дрожи — пусть он не чувствует ничего — она чувствует, пусть он сломан — она починит,  и если она принимает — он принимает тоже.