Приказ жить

      — Твоя упёртость поразительна, — вместо приветствия шепчет Разрушитель Мира, как только Комаэда поднимает голову с парты.       Нагито улыбается — улыбкой нерадостной, натянутой, но привычной. Подбородок тонет в ладонях, локти царапают деревянную поверхность, и этой позой он словно пытается вцепиться покрепче в мир. Вокруг них классная комната: до боли в глазах светлая, полная одинаковых парт. Взгляд Комаэды скользит по окнам, и на мгновение ему чудится движение облаков — но, моргнув и сосредоточившись, он понимает, что всё как прежде, и каждый объект в этом мире давно застыл, не смещаясь ни на йоту.       Это очередная точка в его подсознании. Сотворённая исключительно случайно, почти что инстинктивно. Каждый раз происходит одно и то же. Нет, в голове ни на секунду не мелькает отчаянное «надо построить новый мир», пока Разрушитель Мира — Комаэда всё равно зовёт его попеременно то Изуру, то Хаджимэ, не встречая при этом сопротивления, — превращает в кашу предыдущий. Всё появляется само, как будто организм выделяет яд в ответ на опасность. Он сам не хочет этого, он знает — пора бы выйти. Но тело защищается, сознание запирается в новых клетках, и он снова оказывается где-то. Он открывает глаза уже в новом подпространстве: то в классе, то в узорчатом бесконечном коридоре, то на пляже, где волна подвисает на гребне. Миры эти бедны, ненасыщены, сотканы наспех, и они дарят ему сомнительную безопасность в обмен на неподлинность.       С одной стороны, крайне хочется вырваться из бесконечной череды полупустых слоёв собственного разума, а с другой... снаружи его ждёт тело, с завидной скоростью гниющее в болезни, надежда, что в очередной раз встретится с ненавистью и агрессией. Здесь же всё до тошноты стабильно: пустые декорации, картонные города, запертые лавки и бесконечные школьные парты, в которых нет жизни, зато есть покой.       — Любой другой на твоём месте рвался бы на волю, — продолжает Хината. Сегодня он предстаёт в бежевом костюме и красном галстуке — форме Основного курса. Он стоит напротив, у доски, словно и впрямь играет роль строгого учителя, и его образ нарочито инороден, слишком несуразно выглядя с внешностью юноши, будто подчёркивая, что тому никогда не было места среди Талантливых. Комаэда силится вспомнить, действительно ли не приложил руку к этому миру и одежде для Хаджимэ в частности. — А ты снова создаёшь простые, безвкусные миры.       Нагито косится на него и тихо усмехается.       — Разве это плохо? — лениво тянет он. — Здесь всё принадлежит нам. Нас никто не донимает. Нам ничего не угрожает. Этого достаточно.       Он держит паузу, а затем выпрямляется, скрещивая руки на груди. В улыбке и сером взгляде бегут искры озорства и вызова.       — К тому же, ты ничем не лучше. Ты ломаешь эти миры не так быстро, как можешь, позволяя мне восстанавливаться для создания следующих. Любишь играть в кошки-мышки?       Изуру смотрит молча, и холод его взгляда сейчас обретает оттенок обещания придушить за такие смелые предположения. Тем не менее, молчание — знак согласия, или хотя бы нежелания опровергать. Он может оборвать всё в секунду, а всё равно продолжает беспечно потакать желанию Нагито выжить в симуляции, подсознании, искусственном мире.       — Не попрекай меня. — Голос Камукуры холоден, строг и сдержан. Разделять лёгкость настроя Комаэды он не намерен. — Я всего лишь даю тебе время смириться.       Нагито прикусывает губу. Его плечи чуть дрожат, но улыбка не сходит — кривоватая, изломанная, упрямая.       — Смириться с чем? Что моё тело всё ещё гниёт, ожидая моего возвращения? Что будущего у меня априори нет? Что, если я выйду наружу, ненависть ко мне вернётся? С чем я должен смириться?       — С тем, что не ты выбираешь, не ты ставишь условия. Всё это, — обводя рукой классную комнату, Разрушитель делает шаг, и пол под ним не издаёт звука — очередной недостаток мира, — агония твоего разума. У тебя два варианта: умереть или выйти.       — Что равноценно, — жмёт плечами Нагито, прикрывая глаза.       На миг он словно уходит внутрь себя — туда, где царит привычная тьма и гул, и где можно спрятаться от этого бесстрастного голоса. Но Камукура не дарит ему роскоши в виде уединения.       Тот перегибается через парту, сокращая расстояние почти что в ноль, опаляя жаром худое тело напротив. Стул под Комаэдой будто уходит глубже в пол, но это лишь иллюзия, реакция подсознания на стресс. Тень скользит по его лицу, и пальцы — длинные, сухие, сильные — легко поддевают его подбородок.       — Смотри на меня, — приказывает тихо, и дыхание этих слов касается кожи чересчур явственно.       Глаза Нагито вздрагивают и послушно раскрываются. Серый взгляд встречается с алой бездной. В её тьме нет ничего человеческого, ни грамма тепла, однако Комаэда готов поклясться, что в этой опасности он утонет, ей он отдаст себя всего без остатка по первому требованию, и неважно, защитит ли она его или поглотит напрочь. Пальцы держат его голову крепко, но не грубо: со стороны жест можно было бы принять за нежность, вот только явный подтекст силы уничтожает всякий оттенок мягкости. Дрожь пробегает от кончиков пальцев до живота, но не только от страха — чувство-первоисточник куда глубже, куда беспомощнее и волнительнее.       — Ты боишься выйти, — предельно спокойно продолжает Разрушитель, взглядом скользя по обрамлённым светлыми ресницами глазам с суженными зрачками, по носу, слегка подёргивающемуся от нервных вдохов, по полураспахнутым губам, готовых метнуться навстречу за чем-то желанным. — И ты боишься умереть. Ты хочешь вернуться, но снова и снова прячешься в иллюзии. Ты сам себе клетка. Ты не способен выбрать.       Он слегка наклоняет голову, и на секунду кажется, что Комаэда получит то, чего хочет давно, притом не только в этом мире и не только в этом слое подсознания, — но вместо этого Камукура отстраняется, разрывая нарастающее напряжение. Пальцы отпускают подбородок, и на столе между ними со стуком возникает шахматная доска, разрезающая пространство. Чёрное и белое на светлом дереве, фигуры выставлены в боевой готовности.       — Значит, выберу я, — завершает мысль Хината, разворачивая стул и присаживаясь напротив.       — Шахматы? Хитро.       Нагито оглядывает белые фигуры, расставленные перед ним, — ему дают фору ещё до старта, сразу заявляя, что первый ход, так уж и быть, за ним. В голове мелькают старые воспоминания, испещрённые чёрно-белыми квадратами. Ещё будучи мальчишкой он играл с родственниками на застольях или в гостях, и уже тогда в голову намертво впиталась мысль, что на этой доске фортуна никогда не улыбнётся, как бы он перед ней ни заискивал. Выиграет тот, в чьём разуме царят расчёт и сосредоточенность.       — Условия таковы: побеждаешь — выходишь, живёшь, сколько тебе отведено; проигрываешь — умираешь.       Никаких оттенков сочувствия, никакого намёка на игру ради развлечения — лишь приговор, вложенный в форму простой фразы. Удача ни одного из них не сработает в этой схватке, и полагаться на неё бессмысленно, как бы хороша она ни была. У Камукуры её меньше в процентном соотношении, но обладает она совершенным качеством — за лучший исход Абсолютную Надежду не настигнет невезение, и даже при таком великолепном условии он всё равно не станет пробовать играть с её помощью. Да и к чему, если в нём заложен заведомо прекрасный для подобного противостояния талант — Абсолютный Аналитик? Основной навык, который мешает жить как своему владельцу, так и его окружению. Навязать свою игру даже чёрными фигурами Разрушителю Мира не составит никакого труда. Нагито не хочет уточнять, числится ли в послужном списке юноши напротив ещё и Абсолютный Гроссмейстер — ответ кажется очевидным и пугающим.       Комаэда облизывает губы — взволнованно, но с тем самым безумным азартом, который всегда сиял в нём, стоило взвиться в воздухе аромату надежды или необходимости погибнуть за неё. Эта партия — его шанс и в то же время удавка. Доска на столе кажется проработаннее и массивнее, чем сама комната, и её чёрно-белая поверхность разрезает мир надвое: жизнь и смерть, воля и забвение.       Нет смысла тянуть эфемерное время. Белая пешка несмело движется на е4.       Хината отвечает мгновенно: безжалостным толчком отправляет на е5 свою фигуру, отзеркаливая ход, даже не притворяясь, что размышляет. Щелчок по дереву отдаёт в солнечное сплетение, и Нагито ловит себя на том, что мешкает, лишь когда по столу барабанят чужие пальцы. Терпения противнику обычно не занимать, однако сегодня слишком особая ситуация, чтобы вести себя, как всегда.       Белый конь перескакивает на f3 — Комаэда делает это скорее автоматически, чем размышляя, как лучше пойти. В детстве ему не нравилось долго возиться с пешками, а потому он всячески пытался как можно быстрее ввести в бой лёгкие фигуры. Особое предпочтение он отдавал коням за неординарное движение. Он забыл о шахматах на долгие годы, однако рабом привычки он так и остался.       На противоположной стороне никаких промедлений: конь встаёт на c6. Нагито думает несколько секунд, и почему-то в голову не приходит ничего умнее, чем рассечь доску слоном, для которого прекрасно раскрылся путь. Фигура режет диагональю большую часть поля, чтобы встать около вражеского коня — b5.       — Испанская? — Хаджимэ спрашивает не из незнания того, как называется дебют, а из любопытства: понимает ли его оппонент, что он делает. Нагито лишь жмёт плечами: не то чтоб его учили шахматной грамоте. Это было развлечением, припасённым на времяпровождение с гостями и родственниками, не хобби даже. Он старался выбирать что-то другое, не требующее соперничества да и контакта с другим человеком в целом — это было приятнее. Теперь, правда, за этот комфорт расплачиваться приходится игрой вслепую, почти без знания правил. Что ж, никогда не узнаешь, где стоит подстелить соломки.       Ферзев фланг ощутимо клонится, когда чёрная пешка движется на а6, загоняя фигуру в ловушку. Комаэда пилит взглядом злополучного коня на с6, однако пешка на той же белой диагонали отрезвляет — нет смысла скармливать столь полезного слона. Из адекватных решений для него — только отступление. Фигура уходит налево, на а4, и почти сразу слышится следующий ход: на королевском фланге уверенно занимает своё место другой конь — эта часть поля несколько похожа на зеркало. Всадник на f6 неприятно волнует, поскольку под его ударом стоит незащищённая пешка.       Пешки чёрных, как щупальца, сжимают пространство белых. Конь Хинаты прыгает на край доски, атакуя одинокого слона — последний оплот активной игры Нагито. Приходится отступать, невольно уподобляясь своей фигуре: он тоже загнанный, бесперспективный, лишённый всякой пользы.       Попытки наносить удары успехом не увенчиваются: у Изуру всё схвачено, и качество защиты не уступает качеству нападения. Когда белый конь рвёт оборону чёрных фигур, Нагито позволяет себе неловкую усмешку, которую оппонент встречает вздёрнутой бровью — безумная надежда на чудо его не впечатляет. Отвечает он молниеносно и безжалостно: конь сметается с доски простым, почти унизительным движением слона. Красивая иллюзия сопротивления сыпется в прах.       Фигуры движутся, тают, вновь и вновь даря призрачные шансы на победу, которые отнимаются за считанные секунды раздумий. Камукура играет безукоризненно, без труда выводя действо в свою пользу: все размены, на которые Комаэда, в большинстве своём, охотно ведётся в силу неопытности, загоняют белых в ловушку на почти опустевшем поле. Хината лишь смотрит на его терзания, на ходы, больше похожие на топот на одном месте, и во взгляде его Нагито читает то, что и так бегущей строкой мчится в сознании: «Сопротивление бесполезно. Ты лишь оттягиваешь неизбежное».       Эндшпиль настигает их. На доске разворачивается кульминация, в которой участвует мало фигур и которая приносит много давления.       — Шах, — без триумфа осипло говорит Хаджимэ, передвигая ферзя.       Короткое слово бьёт в голову, отгоняя всю кровь от лица и рук.       Уже сейчас ему холодно. Боязно. А дальше-то, в его мрачном будущем, будет лишь хуже.       От очевидного финала их отделяет лишь пара ходов, но Нагито всё равно порывается спастись из бедственного положения: дёргает своего короля на g1, едва не роняя фигуру трясущимися пальцами. Он близок к обмороку, когда Хаджимэ хмыкает и возвращает ферзя обратно, повторяя шах уже с другой клетки. Комаэда делает шаг назад — Хината вторит. От круговорота комната начинает кружиться в боковом зрении — стены движутся ближе-дальше, а доска между ними плывёт перед глазами.       Это не мат. Это пат. Они могут сколько угодно бессмысленно повторять одни и те же движения — ничего не изменится.       Ничья.       Против Абсолютного Гроссмейстера, против сгустка всех талантов, против самой судьбы — ничья! Лучший исход, что только мог наступить, учитывая настолько очевидное неравенство сторон. Он, жалкий, больной, бесталанный Нагито Комаэда, своей упёртой, отчаянной игрой привёл партию с Совершенством в ступор. Фарс, просто фарс — как и всё, к чему он притрагивается в жизни.       — Похоже, я и впрямь везуч, — только и посмеивается, сдавливая тонкими пальцами до выбеления костяшек края стола — будто впиваясь в эту победу-поражение, которую Разрушитель Мира всё равно может забрать одним щелчком. — Либо же ты, вопреки всему, благосклоннее, чем сам о себе говоришь.       Молчание висит так упорно, что Комаэда начинает слышать собственное дыхание — частое, рваное, дыхание неверящего человека. Они ведь играли не просто в шахматы. Они играли в жизнь и смерть, и он… он ухитрился испортить всё и тут.       — А тебе что ближе?       Рука в пиджаке неспешно поднимается, перехватывает худое запястье, отрывая чужие пальцы от стола — ногти Нагито беспомощно царапают воздух.       Тонкая кость кажется игрушкой в чужой ладони. Везунчик кусает губу, но не отводит взгляда — серые глаза цепляются за тёмные, как за единственное, что ещё связывает его с этим зыбким миром.       В голову не приходит ничего лучше, чем встать со своего места, не вырываясь из крепкой хватки. Чем он хуже любой другой из фигур, которые Изуру подхватывал, ведя по доске, как ему угодно?       Пространство между их лицами измеряется парой миллиметров, когда Комаэда усаживается на чужие колени и обхватывает свободной рукой плечо юноши напротив. Он чувствует, как напрягаются мышцы под его руками, но железная хватка не ослабевает — она становится лишь твёрже, почти что вызывая желание заскулить от боли. В жесте этом и немой вопрос, и угроза, и отголосок нервности.       — Такой близости, — шепчет Нагито, несмотря на предупреждающе сжатые вокруг его запястья — хвала богам, что не шеи, — и голос дрожит от наглости и безумия, — ты никому не позволил бы. Никому. — Он наклоняется ещё на сантиметр, так что ресницы почти касаются щеки Хинаты. — Значит, эта благосклонность — только моя. Из чего следует вывод, что оба варианта верны.       — И обоими ты нагло пользуешься, — тихие слова расползаются по его подбородку.       — И пользоваться буду, — обещает Комаэда, сразу же приводя в исполнение эти слова.       Пользуется без остатка. Исчерпывает свой карт-бланш на бесстыдство до дна, когда губами находит чужие, чтобы взять желаемое.       Сперва ему не отвечают, и даже кажется, что остервенело целует он мраморную статую, а не человека — так холодно и недвижимо встречают его порыв. Но затем хватка на запястье меняется: слабеет и с тем же задаёт направление — тянет навстречу, заставляя навалиться грудью на чужое тело, чтобы исчезло даже это ничтожное пространство между ними. Губы Хинаты спокойнее, размереннее движутся, и контраст лишь сильнее горячит. Жар сочится под кожу, сминая органы и кости, и хочется только, чтоб всё было ближе, больше, дольше.       И в миг, когда Нагито уже готов расплавиться, раствориться в этом парадоксальном единстве, он чувствует, как из чужого рта вылетают слова. Тихие, чёткие, совсем не стыкующиеся с действиями.       — Тебе пора.       Ткань мира, сотканная из теней, смутных воспоминаний и шахматных клеток, рвётся прямо у него под ногами. Сначала кажется, что это просто комната пошатнулась, что стол уплыл куда-то вбок, но понимание приходит довольно быстро: больше нет ни доски, ни фигур, ни стен. Пространство обрушивается на него, сминая в вихрь белёсого тумана.       Нагито отчаянно цепляется пальцами за воздух, будто в нём можно найти опору, но Хината уже отстранился.       — Не обманывайся и не пытайся создавать новый мир, — звучит голос размытого образа. Он не громкий, не злой — скорее равнодушный, но в нём слышится окончательность приговора. — Так должно быть. Тебя там заждались.       Последнее, что чувствует Нагито, — это не толчок, а исчезновение опоры. Он падает назад, в пустоту, а на губах у него всё горит клеймо того поцелуя — не прощания, а приказа.       Приказа жить.