Осколки в сердце

      Рафаил сел в кресло у окна. Он не зажёг свет, лишь включил тусклую лампу над буфетом. Верфской не двигался, вслушивался в звуки, что доносились из соседней комнаты: там приводила себя в порядок Софья. Они только вернулись с выставки, на которую мужчину потянула возлюбленная, а он был только рад составить ей компанию.       Романова заходит на кухню, зевая от усталости, волосы спутаны, щёки всё ещё розовые от уличного холода. У кресла она наклоняется и целует Рафаила в щёку. Архангельск никак не реагирует, лишь сильнее хмурится.       —Рафаил?.. — мягко зовёт она. — Идём спать, милый.       Он медленно поднимает глаза. В них ни злости, ни обиды. Только глубокая тень и отблеск страха.       —Он коснулся твоей руки, — тихо говорит Верфской. — Прямо при всех. И ты позволила.       Девушка хмурится, вспоминая.       —Тот художник? Раф, он просто указывал на деталь в картине, это…       —Я видел, — перебивает Рафаил. — Достаточно. Ты заметила, как он на тебя смотрел?       Голос мужчины сквозит презрением и отвращением, но не к Софье, а к тому молодому наглецу. Она приподнимает брови. Почти хочет усмехнуться, но сдерживает. Потому что он не шутит. Ему правда больно.       —Любовь моя, — говорит Гатчина тише, нежнее, укладывая руку ему на плечо. — Ты же знаешь, это ничего не значит.       —Знаю. Головой понимаю, но сердце… — Рафаил встаёт, в лазурных глазах сверкает влага. — Дело вовсе не в том чёртовом художнике. Я... я знаю, что тебе не под стать.       —Рафаил…       —Я ревную тебя к людям, к взглядам… Мне стыдно за это. Но ещё больше мне страшно. Потому что если однажды ты выберешь кого-то другого — я это переживу, — он делает паузу. — Но не смогу остаться прежним.       Софья молчит, смотрит на Рафаила с горечью и видит в нём мужчину с глубокой, тяжелой болью и ненавистью к самому себе. Сейчас слова не имеют смысла, едва ли они утешат.       Мужчина не смотрит на неё. Он напряжён, будто в ожидании удара, как человек, который сам себя осудил и теперь не верит в прощение.       Романова мягко касается его лица тыльной стороной ладони. Он вздрагивает, но не отстраняется. Прикрывает глаза, как будто боль от этого прикосновения сильнее, чем он мог представить.       —Мне не нужны оправдания, — спокойно произносит девушка. — Не нужно доказывать, что ты достаточно хорош. Я полюбила тебя таким.       И тут она решительно притянула его к себе и поцеловала, без предупреждения, без лишних слов. Архангельск замер. Он не дышал. Не смел. Казалось, если сделать хоть одно неверное движение — всё исчезнет. Его руки задрожали от боли, от вины, от всеобъемлющей нежности.       Ладони Софьи сжали рубашку мужчины у воротника, не давая уйти, прижимая ближе. И тогда он медленно двинулся. Его пальцы легли ей на спину, неловко, будто он не знал, имеет ли право. Потом увереннее, почти вцепившись в девушку.       Поцелуй, невыразимо бережный, полный немого извинения и просьбы, стал глубже. И в этой тишине, что возникла между их дыханиями, было больше истины, чем во всех словах, которые он никогда не находил.