Сверхурочные включены

Школьный звонок отзвенел как-то вяло, глухо, будто застрял в проржавевших динамиках. Волна звука скатилась по коридорам и затихла в углах, где пыль жила своей медленной, вязкой жизнью. За мутными окнами, плотно натёртыми грязью и пальцами учеников, раздавались крики — детвора носилась по школьному двору, визжа, будто отгоняя скуку, которая всегда подкрадывалась после последнего урока. Здесь, в подсобке, не было ни солнца, ни воздуха. Тусклая лампа под потолком мигала, будто и она не могла определиться, стоит ли ей продолжать этот день. Комната дышала влажностью — старыми партами, поломанными табуретами, металлическим привкусом стеллажей, где когда-то хранили учебники, а теперь лежал только хлам. Дальше, за одним из этих стеллажей, слышались девчачьи всхлипы. Глухие, осторожные — будто она знала, что громче плакать нельзя. Кто-то из парней шептал ей что-то на ухо, сдавливая голос в змеиное шипение, иногда перехлёстываясь коротким сдавленным смешком. Металл ножек поцарапал пол, когда её, скорее всего, пытались усадить на корточки. Кто-то лениво пнул коробку, и она с глухим эхом проехалась по линолеуму, сотрясая комнату этой мерзкой повседневностью. В этот раз Гвинам даже не попытался вмешаться. Ему наскучило быть палачом. Всё это казалось дешёвым повторением — сожранное, обглоданное до костей развлечение, оставшееся теперь для его "дружков", как стае, довольствующейся объедками после того, как вожак насытился первым. Он сидел в своём углу, лениво перелистывая ленту, будто давая всем понять, что это уже ниже его достоинства. Очередной девчачий визг, истеричный, сорванный с нот, всё-таки зацепил его внимание. Гвинам нехотя поднял взгляд, прищурился. Один из парней, тот самый, что всегда старается быть рядом — в синей толстовке с замятостью на локтях — пыхтел от смеха, оборачиваясь на остальных. Ему показалось забавным, как их дружок прижёг окурок о девчоночье плечо, выдавив визг, который даже Гвинаму показался слишком истошным. — Какой ужас, — насмешливо протянул парень в синей толстовке, закатывая глаза так, как будто был выше всей этой мелкой жестокости. Но он вовсе не осуждал — просто нашёл что-то более интересное. Телефон в его руке светился ярче, чем лампа под потолком, и он ткнул экраном в сторону Гвинама. — Смотри, чё нарыл. Гвинам лениво скосил взгляд. Логотип на экране показался Гвинаму смутно знакомым. Поначалу он лишь скользнул по нему взглядом, намереваясь забыть этот убогий дизайн так же быстро, как пролистывал остальной мусор в ленте. Но что-то зацепилось в памяти — цвета, неровные буквы, неуклюжая стрелочка, указывающая на блюдо. Реклама ресторанчика с курочкой... Он прищурился. Конечно. Теперь он вспомнил. — Я там ел, — сказал Гвинам равнодушно, будто между делом. Дружок в синей толстовке поднял брови: — И как оно? — Вкусно, — коротко ответил он, возвращая телефон без усмешки. Тишина повисла. Парень в синей толстовке поерзал плечами, словно не знал, стоит ли продолжать. Остальные уже начали перебираться к выходу, теряя интерес к теме, которая почему-то вдруг перестала казаться смешной. В этот момент звонок на урок срезал остатки их смеха. Перемена закончилась. Комната вздрогнула — тишина треснула в углах, двери заскрипели под шагами. Гвинам тоже вышел, оставляя за собой шлейф табачного дыма. Однако прошел не далеко — замер у окошка с видом на футбольное поле, заприметив знакомый силуэт. Гвинам отлично знал, чей это ресторан. И знал, что вкусная там не только еда, но и тот самый мальчишка, которого он трахает каждый чёртов четверг. Он безошибочно мог вспомнить, как на его пороге появляется этот упрямый, злой мальчишка с пакетом курицы в руке. Как Чонсан стоит с каменным лицом, терпеливо выслушивая его дерьмовые подколы, будто всё это просто часть доставки. Но Гвинам уже давно заказывал не курочку. Курочка была просто поводом. А Чонсан — лучшим блюдом в этом проклятом меню.

***

В ресторанчике было душно, как в раскалённой печке. Воздух стоял тяжёлый, насыщенный специями и жареным маслом, прилипая к коже липким слоем. За окнами уже сгущались сумерки — улица шумела, как всегда вечером, когда уставшие после работы люди тащились в поисках хоть какой-то еды и кружки холодного пива. Внутри гремела посуда. Кто-то звякнул бокалом так резко, что у прилавка обернулись сразу трое. Звон был обычным, как и весь этот хаос, что всегда сопровождал вечерние смены. Чонсан привык к этому гулу, к слипшимся пальцам, к пряному запаху, который въедался в волосы и одежду, будто метка "я работаю у плиты". Он только недавно вернулся с учёбы. Поругался с одногруппниками, отмахнулся от назойливого препода, а теперь спускался по скрипучим ступеням на первый этаж, подтягивая рукава. — Чонсан, здесь! — мамин голос пробился сквозь грохот. Она стояла у стойки, раскладывая заказы в пластиковые пакеты, пальцами ловко затягивая узлы. — Вижу, не кричи, — отозвался Чонсан, протирая ладонью затылок. Пот тёк по шее, рубашка липла к спине. Он оглянулся на часы. Пятнадцать минут седьмого. Время, когда ресторан начинает задыхаться от заказов, когда официанты носятся, спотыкаясь о собственные ноги. И вот тогда его взгляд случайно зацепился за висящий рядом календарь.

Сегодня четверг.

Тянущее, вязкое ощущение где-то в животе дёрнуло резко, будто кто-то сжал внутри ладонью. Чонсан коротко выдохнул и усмехнулся. Взгляд сам вернулся к стойке с заказами, прочёсывая упаковки, как будто уже знал, что ищет. Где-то здесь должен быть тот самый. Пакет с курицей в кисло-сладком соусе стоял сбоку, будто сам знал своё место. Поверх крышки косо лепился стикер с адресом — тем самым адресом, который въелся Чонсану под кожу хуже любого ожога. Он знал эти цифры наизусть. Плевать, как он был приклеен. Чонсану не нужен был стикер, чтобы понимать, кому эта курица предназначена. Очередная встреча с богатым ребенком, который обязательно оставит жирные чаевые. Губы дрогнули. Он почувствовал, как лёгкое напряжение в плечах сменилось чем-то другим — знакомым зудом под кожей, когда знаешь, что в этот вечер тебе снова откроют дверь с усмешкой и без единого слова втащат внутрь. Чонсан без лишних слов сгреб несколько пакетов, цепко и быстро, будто расставляя приоритеты одним движением руки. Фирменный заказ он подцепил последним, скрывая, как вороватый — хотя скрывать от кого-либо было нечего. Этот пакет с кисло-сладким соусом, со стикером, который уже въелся в мозг, он вогнал на самое дно сумки, под остальными.

Сначала отбиться от рутины, потом заняться делом.

— Скоро буду, — крикнул он через плечо, уже захлопывая за собой дверь. Скутер сдох в паре кварталов от нужного адреса, захрипел и замолк, как будто нарочно. Чонсан лишь выругался, даже не пытаясь заводить снова — плевать, ему осталось дойти пешком. Солнце к тому времени окончательно провалилось за горизонт, оставив улицы в вязкой сумеречной жиже. Фонари зажглись, отбрасывая бледные, грязно-жёлтые пятна на тротуар, и вечернее тепло сползло по коже, сменяя внутреннее тянущее ощущение чем-то другим. Глубже. Гораздо горячее. Чонсан быстро пересёк двор, шагая к подъезду, подхватил сумку за ремень и зашагал вверх по лестнице. Шаги были быстрыми, торопливыми, будто тело знало, к чему стремится, и тянулось вперёд, не дожидаясь команды из головы. Лестничные пролёты тянулись бесконечно, но он ощущал только ритм — шаг, вдох, сжимание пальцев в ремне сумки. Когда остался один пролёт, он чуть сбавил шаг. Притормозил, чтобы отдышаться. Хотя дыхание было в порядке — это внутри защемило. Голова уже была здесь, на этаже. В этом коридоре. Перед этой чёртовой дверью. Чонсан остановился. Пакет с курицей, казалось, стал тяжелее. Он поднял руку, палец завис перед кнопкой звонка. Рваный, короткий вдох. Он не додышал. Дверь распахнулась внезапно, резко, будто кто-то с другой стороны выдрал её с петлей. Пальцы Гвинама сомкнулись на его вороте, и Чонсан не успел даже моргнуть, как его дернули вперёд. В квартире пахло чем-то дорогим — терпким, тягучим, точно сандаловым деревом, перемешанным с лёгким дымом. Воздух был густой, словно напоённый этим запахом изнутри, но даже он не мог перебить до дури знакомый одеколон Гвинама. Чонсан уткнулся носом в его шею, выдыхая горячо, как будто мог спрятаться в этом запахе. Стыдно было даже не за прошлый пропущенный четверг — за то, как быстро краснели уши и щеки, стоило Гвинаму обнять его вот так, крепко, намертво, не оставляя шансов вырваться. Гвинам не торопился отпускать. Его руки сжимали Чонсана так, словно они не виделись вечность. Пальцы впивались в спину, ладонь легла на затылок, удерживая, не позволяя даже дернуться. За спиной тихо щёлкнул дверной замок. Автоматика — закрылась сама. Теперь выхода не было. Они виделись каждый день. В школе, в коридорах, на одном этаже. Чонсан прекрасно помнил, как Гвинам нарочито проходил мимо, не глядя, будто между ними не было ничего. Прекрасно помнил этот холодный взгляд, от которого между лопаток пробегали мурашки. Но разлука была. В прошлый четверг Чонсан сорвался с их встречи. Не потому что хотел — времени не было. Экзамены стояли над душой, и мама вцепилась, не отпуская от стола до самой ночи. Он знал, что Гвинам в такие оправдания не верит. Или верит, но не прощает. Долг висел. Чонсан знал, что его придётся отдать. И сейчас, когда Гвинам держал его в прихожей, сжимая пальцами спину так, будто собирался оставить синяки, Чонсан понимал — тот не забыл. Просто выбрал молчать. Выбраться из его рук удалось лишь для того, чтобы сделать пару шагов до кухни. Чонсан поставил пакет с курицей на стол, выпрямился — и в этот же миг почувствовал, как сзади в него врезалось горячее, тяжёлое тело. Руки сомкнулись на талии, собственнически, цепко, притянули к себе так плотно, что в животе вздрогнуло. Тёплое, тягучее дыхание скользнуло вдоль уха, и прежде чем Чонсан успел открыть рот для протеста, чужие губы впились в его шею. Губы сжались, прикусили, язык на миг коснулся самой жилки, вызывая у Чонсана судорожный вдох. Гвинам не целовал — он вдавливал поцелуи, растягивая их в следы, будто оставлял пометки о собственничестве. Чонсан сжал пальцы на краю стола. Он ощущал, как мышцы живота предательски дёргались от близости, как Гвинам двигался сзади, медленно, с той самой мерзкой уверенностью, будто знал, что Чонсан больше не вырвется. Чонсан чувствовал, как рубашка натягивается на плечах, как собственные пальцы белеют от напряжения, удерживая его на краю. А позади Гвинам не торопился. Давил, тёрся стояком, царапал дыханием ухо, подводя его к той черте, где уже не будет важно, кто первый начнёт. Чужие пальцы сместились вниз. Ловко, не торопясь, оттянули резинку его шорт — и уже в следующий миг юркнули под ткань, заскользив по обнажённому бедру. Прикосновение было тёплым, наглым, скользким от намерения, и Чонсан зацепился пальцами за стол, едва сдерживая стон. Он чувствовал, как от этих движений у него натягиваются все жилы, как член встал колом только от того, что Гвинам чертовски умел ждать. Но стыдиться было незачем. Позади его уже терзали чужие бёдра — Гвинам вжимался, тёрся, двигался так, будто трахал его даже через одежду, добиваясь того самого угла, чтобы Чонсан ощущал это каждым нервом. И Чонсан чувствовал. Каждый ритмичный толчок в бедро, каждое натяжение пальцев под тканью, каждую долю секунды, в которой Гвинам показывал: он был готов ещё задолго до того, как Чонсан переступил порог этого дома. Мысль, что Гвинам ждал его, что он стоял здесь возбужденный, мысленно трахая его взглядом — сводила с ума. — Специально оттягивал мой заказ так долго? — выдохнул Гвинам, пальцы продолжали гладить внутреннюю сторону бедра, заставляя мальчишку рвано выдыхать. Чонсан не выдержал. Он дернулся бедрами назад, будто тело просило большего, даже если разум ещё пытался сопротивляться. Толчки прекратились резко, как будто Гвинам решил забрать контроль себе окончательно. Его рука выскользнула из-под одежды, и в следующую секунду Чонсан почувствовал, как его разворачивают за шиворот, заставляя встать лицом к нему. Рывок был не грубым — точным, таким, от которого мурашки бегут по позвоночнику. — Чонсан-а, — голос прозвучал вплотную, низко, лениво, — ты ведь голодный, да? Гвинам наклонился, его горячее дыхание скользнуло по щеке, по губам, будто дразня, дыхание мальчишки сорвалось на хрип. В этот момент Гвинам поднял колено, ловко заведя его между бёдер Чонсана, и надавил в пах, прямо на его натянутый стояк. Движение было выверенным, собственническим — Гвинам вдавливал его в стол, выдавливал из него остатки упрямства. — Тогда отсоси мне, — голос был без тени сомнения, как будто это не просьба, а естественный порядок вещей. Спальня встретила их полумраком. Никакого света, кроме оранжевого отсвета фонаря с улицы, пробивающегося сквозь жалюзи. Гвинам опустился на край кровати, раскинувшись так, будто всё это было обыденностью. Ладонь хлопнула по бедру, подзывая Чонсана к себе жестом, в котором не было ни спешки, ни терпения — только ожидание. Чонсан не сопротивлялся. Его собственное тело поддалось быстрее, чем мозг успел осознать. Колени больно упёрлись в пол, но ему было плевать. Он оказался точно там, где Гвинам и хотел — меж его колен, на уровне его ширинки, настолько близко, что каждое движение чужих бёдер отзывалось жаром по его щекам. Пальцы Гвинама легли на затылок, не сжимая, а лишь направляя, давая понять: дальше Чонсан сам знает, что делать. Молния со скрипом расстегнулась, и Чонсан, не отрывая взгляда от его глаз, медленно освободил член. Чужая плоть была горячей, тяжёлой, пульсирующей от напряжения — именно той, ради которой он сейчас стоял на коленях. — В прошлый раз ты мне этого не дал, — напомнил Гвинам, с нажимом ведя пальцами по его волосам. — Так что исправляйся. Чонсан склонился ниже, губами прикасаясь к кончику, втягивая воздух так, будто смирялся. Затем медленно взял его глубже, с той самой выверенной покорностью, которой Гвинам от него и добивался. Чонсан впустил его медленно, сжимая губами, втягивая глубоко, до того момента, когда у него засосало под рёбрами. Горячая плоть заполнила его рот, и он почувствовал, как пальцы Гвинама сжались в его волосах чуть крепче, будто сдерживая желание взять глубже самому. Но Чонсан не спешил. Он отстранился до самого кончика, оставляя влажную дорожку, а затем снова втянул его внутрь, намеренно медленно, подстраивая движение под рваное дыхание, которое билось в его уши. Гвинам сидел, раздвинув колени шире, бедра подрагивали каждый раз, когда Чонсан ловко сжимал языком основание. Чонсан работал с упрямством — он не просто отрабатывал долг. Он добивался, чтобы Гвинам терял терпение. Его ладони скользнули вверх, обхватили бёдра старшего, и он чуть вдавил ногтями, когда почувствовал, как Гвинам начинает поддаваться движению, сам задавая темп своими бёдрами. Но Чонсан только сильнее вобрал член в рот, добавив рваную вибрацию в горле, от которой Гвинам зарычал, перекусив губу. — Чонсан-а… — имя сорвалось с хрипом, как предупреждение. Он чувствовал, как Гвинам приближается к грани. Его бёдра уже двигались навстречу сами, пальцы в волосах потеряли былую мягкость, ритм стал сбивчивым, и каждый новый толчок утягивал его глубже, не давая выдохнуть. Пальцы, которые мгновение назад нежно убирали с лица Чонсана сыплющиеся пряди, вдруг сжались. Хватка изменилась за секунду — от ласковой до требовательной, не терпящей ни паузы, ни колебания. Гвинам глубоко вдохнул, пальцы зарылись в волосы мальчишки, впившись так, будто он окончательно забирал инициативу себе. И он забрал. Гвинам дёрнул Чонсана навстречу себе, бедра рванулись вперёд, и теперь Чонсан уже не задавал ритм. Дыхание срывалось, когда Гвинам вбивался глубже, трахая его рот с напористой грубостью, будто отыгрываясь за пропущенный четверг. Каждый толчок выжимал из Чонсана сиплый стон, глухой, потерянный где-то в горле. Воздуха не хватало. Колени дрожали, пальцы скользили по бёдрам Гвинама, пытаясь хоть как-то уцепиться за ритм, но всё, что оставалось Чонсану — это терпеть, покорно поддаваться вперёд, задыхаясь. Чонсан чувствовал, как мышцы бёдер Гвинама напряглись под его ладонями, как дыхание того стало рваным, срывающимся в сиплое рычание. Пальцы, впившиеся в его волосы, дернулись сильнее, вдавливая Чонсана до упора, так что слёзы навернулись на глаза. Гвинам излился мальчишке в глотку с глухим стоном. Кожа головы приятно нудела от жесткой хватки, которая наконец ослабла. Понадобилось некоторое время на передышку. — Сплюнь сюда, — приказал он, и голос его дрогнул, глухой от пережитого разряда. Ладонь оказалась прижата к подбородку, призывая мальчишку к действию. Чонсан тяжело выдохнул, отстраняясь, губы оставили на коже Гвинама влажный след. Он приоткрыл рот, выпуская на его ладонь густые, горячие потёки, наблюдая, как те стекают по пальцам. Чонсан выдохнул, наблюдая, как тёплые капли медленно стекают с ладони Гвинама и падают на пол, оставляя липкие пятна. Взгляд его опустился чуть ниже, и тогда он заметил, как собственное бельё предательски прилипло к паху. Мокрое пятно проступило сквозь ткань, растекаясь всё шире — он и сам не заметил, насколько был близок к срыву, просто отсасывая. Щёки налились краской, но Чонсан только усмехнулся, вытирая рот тыльной стороной ладони. — А ведь обещал, что накормишь, — язвительно бросил он, глядя на Гвинама снизу вверх, вкладывая в слова напускное недовольство. — А сам даже сглотнуть не дал. Гвинам хмыкнул, опуская взгляд на него с ленивой полуулыбкой, от которой в животе у Чонсана снова всё сжалось. Не тратя времени на слова, он потянулся к тумбочке у кровати, вытянул оттуда несколько купюр — новенькие, блестящие, с напечаткой «50 000 вон». Бумага шершаво скользнула по языку, влажнея на губах. Гвинам только провёл большим пальцем по нижней губе мальчишки, вдавливая купюры тому глубже в рот. — Приятного аппетита.

***

— Переоденься, — тихо сказал Гвинам, направляясь к шкафу. Порывшись в верхней полке, вытащил старые спортивные шорты и простую футболку, мягко кинул их Чонсану. — Оставишь себе. Чонсан молча переодевался, чувствуя, как липкая ткань отзывается холодом, но когда его тело утонуло в мягкой, чуть растянутой футболке Гвинама, внутри всё сжалось от странного уюта. Эти вещи пахли им — табаком, кожей и чем-то терпко-дорогим. Перед уходом Чонсан оглянулся к двери, поправляя сумку через плечо. Гвинам стоял, прислонившись к косяку, наблюдая за ним с полуулыбкой. Он поймал его за локоть, притянул ближе, чтобы чмокнуть в губы на прощание. Но прежде чем отпустить, задержал взгляд: — Ты ведь придёшь на выходных? Чонсан не ответил сразу. Он вытащил из кармана несколько мятных купюр, показательно помахал ими перед его лицом, и с хитрой полуулыбкой бросил: — Только если сверхурочные включены. Гвинам рассмеялся, низко, тихо, и, ухватив его за подбородок, прижал губы к его виску. — Договорились,