Часть 1
8 августа 2025 г., 23:01
Августовский отпуск — запретные помыслы.
Джимин не умеет просить — она требует уединенного разговора с Минджон. Они заметно отстают от коллег, нарочно теряются за жуткими песочными стенами, в немых и сложных системах коридоров.
— Принцип пирамиды, Минджон, — с похабной улыбкой произносит Джимин, произносит медленно, растягивает.
Минджон благодарит судьбу за то, что та не привела её в камеру с фараоном, затем смотрит несколько недоверчиво, ощущает сухость во рту, потому машинально сглатывает и в попытке успокоиться делает глубокий вдох.
— Что ты имеешь в виду?
Ответ Джимин, конечно, себя долго ждать не заставляет:
— Ты холодная сталь, — старшая откидывается к стене, затылком ощущает бетонную жесткость. — Но это не мешает тебе быть хрупкой героиней.
Она лицезреет горящие глаза напротив, ощущает немые ожоги на собственных губах и невольно ловит себя на пошлой, совсем слегка грязной мысли. Нет, красный стоп.
Джимин в офисе глядела на неё тысячи, тысячи раз, но теперь в её глазах Минджон видит нечто иное, незнакомое ей прежде напряжение.
Кожу в области шеи покрывает холодок, когда появляется первое запретное желание — желание едва-едва прикусить нижнюю губу, тем самым подавая белый свет чужим намерениям. Нет, господи, красный стоп. Она, Минджон, на саму себя злится и даже ругает, потому и делает два-три шага прочь и так отчаянно, горе как отчаянно, желает раствориться в воздухе подобно немощному искалеченному насекомому.
Нет, она не предвкушает — ни в коем разе.
Пусть Джимин выглядит затратно и солидно, наносит на себя лишь дорогие и проверенные средства; пусть Джимин серьезная и чуточку небрежная, статная красавица, привыкшая держать всех и вся под своим грубым контролем.
Пусть. И ни слова больше.
А произнесенным словам губами напротив следует разбиться о стены насмерть.
— Минджон, людьми управляют желания, — уголок её губ поднимается, и сама она явно так и норовит двинуться вперед. — И мной тоже.
— Я завтра же подам заявление на увольнение, — резко бросает обескураженная Минджон.
Но тут же жалеет об этом.
Она чувствует, как чужие ладони по-свойски сжимают её запястья, буквально впечатывают в холодные стены; джиминово дыхание красным пламенем обжигает бледное лицо. Минджон пугается, теряется, но виду не подает — лишь глядит пристальным и чуть грубоватым взглядом, грудью ощущая чужую, — ту, что совсем-совсем рядом.
Пару секунд назад их разделяли три метра, сейчас — почти бездна. Их окружает светлая темень, только предательски усиливающая физические порывы.
— Не уволишься, — сквозь зубы произносит Джимин, жёстко и властно. — Не посмеешь.
Минджон не двигается. И даже не пытается высвободить руки из властной хватки.
— Почему это? — она не отводит глаз от чужих напротив.
Тишина хлещет по щекам обеих. Джимин ослабляет хватку, но при себе держать минджоновы запяться продолжает. Она чуть приоткрывает губы, бесшумно выдыхает в пропасть, не подозревая, что тем самым дарит чужому телу сладостные муки.
Нет, Минджон, красный стоп!
Когда стены начинают дышать теплом, она извилинами чувствует в голове ком спутанных мыслей, каждая из которых сдавливает соседнюю, перетягивает, подавляет. Стены начинают дышать теплом, и Джимин больше не наблюдатель, она — первооткрыватель.
— Не понимаю, что мне делать с этим притяжением, — искренне признается она, вглядываясь в минджоновы глаза и желая коснуться сáмой души.
— Просто заткнись, — безэмоционально просит Минджон, чуть прикрывая глаза.
Она отсчитывает секунды и просто ждёт, решив про себя, что разберётся с собственными убеждениями после, где-нибудь на кухне дома, — возьмёт и рухнет головой на мягчайшую подушку, а после зальётся нескончаемыми слезами: отвратительно и бестактно, ведь ей едва двадцать. И разница меж ними шириною в омут — четырнадцать веков или лет.
Она чувствует нарастающее желание и наконец закусывает нижнюю губу — в жутком, как оказалось, нетерпении, а после наслаждается желанным удовольствием: горячим, терпким поцелуем. Она, Минджон, чуть подается вперед, охотно отвечает на первый поцелуй из джиминовых уст, вкушая недозволенное удовольствие.
— Черта с два! — Джимин на мгновение склоняет голову, Минджон на мгновение открывает глаза.
Руки жертвы встречают освобождение. Старшая, пальцами сжимая минджонову талию, в мыслях самой себе выносит целый обвинительный акт: она не в силах более бороться с кружащим голову искушением.
Простыми и бессмертными движениями они дают волю второму поцелую — слегка смазанному и вновь неосторожному. На чьих-то губах остаётся красноватый след, чьи-то бёдра ощущают небрежный, но лёгкий удар.
Несусветное горе: чуть слышный стон вырывается из уст младшей.
— А теперь заткнись ты! — Почти приказывает старшая, чуть сжав челюсть. — Ни звука!
Всегда, и сейчас тоже Минджон покорно повинуется, теряясь во взгляде напротив: пальцами проходится по чужой щеке, лёгкими медленно вдыхает флейвор розового перца и нероли, затем в томительном ожидании вновь прикрывает глаза. Горячая ладонь беспардонно забралась под футболку и сейчас властно сжимает её обнаженную талию; она остро чувствует, ярко впечатляет длинные ногти на бледной коже.
Укусы под пеленой страсти и эмоциональным взрывом — инструмент своеобразный, но довольно-таки особенный: бывает, невольно ощущаешь себя немощной птицей в стальной клетке. Минджон выдерживает боль стойко, но самой, конечно же, тоже хочется травмировать и ранить; Джимин шумно выдыхает, чувствуя, как по рёбрам мучительно и приятно скользят острые ноготки.
Руки падают на джиминовы плечи, притягивают к себе ближе, левая нога обвивает чужую. Минджон ощущает первые покалывания в искрящейся неге — из уст непроизвольно срывается сдавленный стон, и Джимин, чуть улыбнувшись, ладонью скользит по бледному животу.
— Подожди, — просят минджоновы губы, красноватые и припухлые. На подбородке остаются следы смазанной помады. — Мне раньше никогда ещё не доводилось…
— Заниматься с кем-либо сексом? — улыбается Джимин, большим пальцем проходясь по выпирающей ключице. — Доверься мне и просто чувствуй.
— Я даже не знаю, нравлюсь ли тебе, — младшая заглядывает в глаза, в которых без труда находит искры тлеющих угольков.
Джимин сдерживает улыбку, закусив губу.
— Я не хочу отводить от тебя взгляд каждый раз, когда ты оказываешься в поле моего зрения, — она вновь рукой забирается под футболку, пальцами сжимая талию. — Но сдерживать себя необходимо, Минджон.
И больше никаких разговоров.
От влюбленных к жаждущим безумцам — вполне приемлемо.
По телу проносится легкая дрожь, а Минджон — идиотка — вспоминает утреннее небо заржавелых оттенков по дороге на работу. Она крепко обнимает Джимин за шею, вновь вдыхает аромат роскоши, лицом в нем зарывается, чувствует в себе уверенные, но неторопливые толчки тонких пальцев. Ей так хочется оставить собственное клеймо на джиминовой шее — она буквально присасывается к нежной коже.
Мозги, конечно, у старшей что надо: блестящие отчеты долго себя ждать никогда не заставляют. А как она любит проходиться языком по собственным губам в попытках сосредоточиться, складывает изящные руки на груди, откидывается на спинку стула… По утрам бодрит себя легкими пробежками, по дороге на важные встречи пьет исключительно горький американо, после работы мчит на занятия спортом. И так по кругу.
А Минджон-то совершенно обыденная, пусть и уникальна тоже. Засыпая по ночам, она частенько воображала и желала, будучи убежденная в невозможности подобного сближения. Но огненная пирамида все расставляет по местам: сейчас младшая всячески ловит ртом воздух, — ведь Джимин заметно ускоряется, — смазанно целует запретные губы и испускает в них негромкие стоны. Ей хочется забыть свое имя, а ещё — растянуть удовольствие, отдавшись вожделению всецело. Несколько минут назад думала, что будет чувствовать себя грязно, безбожно, но с каждым новым толчком она переживает совершенно новое очищение.
Её футболка безобразно задрана, ведь хищные зубы наслаждаются играми с грудью, её шея ноет от глубоких следов укусом, ведь вновь хищные зубы…
— Будь моя воля, я бы прямо сейчас тебя раздела, — небрежно шепчет Джимин в грудь.
— Так давай, — откликается, почти выстанывает Минджон, ногтями впиваясь в чужую шею. — Мне уже все равно.
Она знает, что старшая улыбается, обхватив зубами соски, и потому сама давит пьяную улыбку тоже.
О как спонтанно и бестактно все получается… Ведь даже в офисных стенах они едва-едва общаются: уж слишком разные натуры.
Долгожданный экстаз: легкая дрожь плавно перетекает в судороги в ногах, и в жуткой попытке протяжно не закричать Минджон впивается зубами в собственные губы. Она почти теряет контроль над (не)обдуманными действиями, чувствуя по телу разливающееся терпким вином тепло. Джимин медленно целует её и распознает на языке вкус крови, яркий оттенок нахлынувшей страсти, после резко и громко шлепает по ягодице и прикусывает губу.
— Кто мы такие после этого? — со сбитым дыханием задаёт вопрос Минджон.
— Безбожники, — непринужденно шепчет ответ Джимин на ухо.
