Панацея

Гю проснулся от того, что по его лицу ползли мурашки. Холодный линолеум прилип к щеке, а во рту стоял вкус меди и чего-то химического. Он попытался пошевелиться — тело отзывалось тупой болью, как после драки.   — Не дергайся, а то опять вырвет.  Су Бон сидел в углу комнаты, освещенный синим светом экрана ноутбука. Его фиолетовые волосы торчали в разные стороны, а на коленях лежала гитара с облупившейся наклейкой.   Гю попытался приподняться на локтях. Комната завертелась.   — Что... что было вчера?  — Обычный угар, — Су Бон щелкнул по шприцу, лежащему рядом. —Хотя нет, ты решил проявить креатив и смешал все, что нашёл в аптечке. Гю закрыл глаза. Обрывки воспоминаний всплывали, как пятна света перед глазами:   его собственные руки, размазывающие что-то красное по стене; Су Бон, кричащий что-то, его фиолетовые пряди, прилипшие ко лбу;  осколки зеркала на полу, в каждом из которых отражалось его лицо, но слишком чужие, слишком искаженные.   — Ты орал, что видишь червей под кожей, — продолжил Су Бон, натягивая струну. Звук дрожал в воздухе. — Пришлось тебя успокаивать. Гю поднял руку — на запястье был свежий синяк в форме пальцев.   — Ты меня бил? — Я тебя удерживал, — Су Бон встал, подошел ближе. Его голые ступни шлепали по липкому полу. —Ты пытался... Он резко закатал рукав Гю — под кожей синели тонкие дорожки вен, а рядом — свежий, еще розовый шрам.   — Ты хотел вырезать их. Говорил, что они шевелятся. Гю отдернул руку. В горле встал ком.   — Врешь. — Проверим? — Су Бон потянулся к телефону. — Я снимал. Гю бросился на него. Они рухнули на пол, телефон со звоном отлетел в сторону. Су Бон смеялся под ним, его дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то горьким.   — Ну вот, а говоришь — не помнишь. Гю сжал его горло. Не сильно. Просто чтобы почувствовать пульс под пальцами.   — Зачем ты это хранишь? Су Бон перестал смеяться. Его глаза — всегда такие насмешливые — вдруг стали серьезными.   — Чтобы ты не врал. Они замерли. Где-то за стеной зазвонил будильник, чей-то голос ругал кого-то на непонятном языке.   Гю разжал пальцы.   — Ты пишешь новый трек? Су Бон ухмыльнулся, показывая сколотый зуб.   — Про нас. Про вчерашнее.  — Дай послушать. — Не-а, — Су Бон перекатился, встал. — Ты еще не готов. Гю посмотрел на свои руки. Они дрожали.   — Когда я буду готов? Су Бон уже стоял в дверях, его силуэт растворялся в свете из коридора.   — Когда признаешь, что мы заслужили друг друга. Дверь захлопнулась. Гю остался один среди окурков, пустых банок и осколков вчерашнего кошмара.   Он потянулся к телефону Су Бона. Пароль не изменился — дата их первой встречи.   На экране замигал незаконченный трек:   "Ты глотаешь сигареты, позабыв что ты не куришь..." Гю так и не смог до конца прослушать трек — телефон завис на середине, а потом погас экран. Он швырнул его в стену, но это не помогло — слова все равно крутились в голове, как заевшая пластинка.   "Ты снова хочешь быть со мной?" Голос Су Бона раздался прямо за спиной. Гю даже не обернулся — он знал, что его здесь нет. Эти голоса преследовали его с тех пор, как он впервые попробовал ту дрянь, что Су Бон называл "своим специальным рецептом".   — Ты не настоящий, — прошептал Гю, прижимая ладони к вискам.   "Ну что ж, тогда убей себя." Гю резко обернулся — комната была пуста. Только окурки на полу, пустые бутылки и его собственное отражение в уцелевшем осколке зеркала — бледное, с синяками под глазами.   Он поднял осколок, провел пальцем по острому краю.   — Может, и правда убить? — спросил он у своего отражения.   Но вместо ответа дверь распахнулась, и в комнату ввалился настоящий Су Бон, с пакетом в одной руке и новой бутылкой в другой.   — Эй, псина, — он бросил пакет Гю в лицо. — Купил тебе еды. Хотя, судя по твоей роже, тебе опять не до нее.   Гю развернул пакет — внутри были какие-то консервы, шоколад и...   — Новые шприцы? — он поднял глаза на Су Бона.   Тот уже наливал себе в стакан что-то крепкое.   — Ну да. Ты же снова захочешь.   — А если не захочу?   Су Бон замер, затем медленно повернулся.   — Тогда ты будешь врать.   Гю зажал осколок зеркала крепче, чувствуя как лезвие впивается в ладонь. Кровь сочилась медленно, почти лениво.   "Ты глотаешь сигареты, позабыв что ты не куришь..." Строчка крутилась в голове, обрастая новыми смыслами. Он вдруг осознал — это ведь про него. Про тот вечер месяц назад, когда в приступе ломки он жевал окурки. Су Бон видел. Запомнил. Превратил в искусство.   — Ты превращаешь меня в персонажа, — прошептал Гю, разжимая окровавленную ладонь.   Су Бон поднял бровь: "Ты сам выбрал эту роль."   Гю закрыл глаза. Внутри звучал голос — не тот, что пел в треке, а настоящий, из прошлого. "Малышка лезвием коснётся своих рук..." Первая строчка, которую он услышал от Су Бона. Тогда она казалась криком о помощи. Теперь он понимал — это было приглашение.   — Ты специально написал так, чтобы я пришел. Чтобы я... узнал себя. Су Бон замер. На секунду его маска дрогнула: "Я просто знал, что ты единственный, кто поймет."   Гю рассмеялся. Горько, сдавленно. Понять — не значило спастись. Это значило утонуть вместе.   Он посмотрел на новые шприцы, аккуратно разложенные Су Боном на столе. Белые, чистые, обещающие.   "Сколько времени осталось до моей финальной фазы?" Строчка из трека обрела новый смысл. Это был не риторический вопрос. Это был отсчет.   — Ты ведешь запись нашему... всему этому. Для песни. Су Бон улыбнулся, но глаза оставались серьезными: "Кто-то же должен рассказать правду."   — Какую правду? — Гю почувствовал, как нарастает ярость.   — Что мы живы. Пока я пишу, а ты слушаешь — мы живы. Тишина повисла между ними. Гю вдруг понял страшную правду — они оба давно умерли бы, если бы не это. Не их странный, больной танец вокруг музыки и взаимного уничтожения.   Он протянул руку к шприцу.   — Сыграй мне. Тот трек. Целиком.  Су Бон взял гитару. Его пальцы коснулись струн.   И где-то в этом жесте — в том, как он поправил фиолетовую прядь — Гю увидел того самого парня из клуба. Того, кто когда-то казался спасением.   Теперь он знал правду.   Но когда зазвучали первые аккорды, Гю все равно закрыл глаза и позволил музыке унести себя.   Хотя бы на этот последний раз.