один лишь выходной

Lola Young — Don`t Hate Me

      Минхо всегда просыпается раньше. Он открывает глаза, чувствуя привычную тяжесть руки на своей пояснице, и лениво ерзает, разминая разомлевшие за ночь ноги. — Ты горячий, — сквозь сон хрипло бормочет Сынмин. — Отодвинься. Минхо не двигается, зная, что Сынмин сам прижмется к нему ближе, подтянет к себе и уткнется носом в местечко между ухом и шеей, заворчит и снова провалится в теплый утренний сон. — Сам отодвинься, — тихо бросает Минхо и нащупывает чужие пальцы своими, позволяя себе утреннюю разнеженную слабость. За окном едва теплеет розовым рассвет. Растекается по их спальне мягкими чарующими волнами. Выходной — приятный и размеренный, — накрывает теплом и неспешностью. Каждая минута после пробуждения тянется так томно, что Минхо прикрывает глаза и утопает в застывшем мгновении спокойствия. Он может позволить себе полежать еще пару минут, может позволить Сынмину заграбастать себя длинными руками и даже выдержать горячее размеренное дыхание у самой шеи. Всего мгновение — но такое родное, что он его запомнит, прочувствует каждой клеточкой своего тела и разложит на ощущения, прежде чем подняться, сходить в душ и по расписанию выйти на пробежку. Минхо знает, что сквозь сон Сынмин почувствует его исчезновение. Он всегда чувствует каждое касание, каждое движение Минхо рядом, словно его внутренний радар настроен так, чтобы ловить любое колебание, если его создает Минхо. Садясь на край кровати, Минхо оборачивается и видит, как хмурится Сынмин, слепо вытягивая руку. Пытается нащупать Минхо и подтянуть его обратно к себе, но приятный и умиротворенный утренний сон затягивает его обратно, и рука безвольно остается лежать на опустевшей стороне постели. Минхо сонно щурится, разглядывая раскрытую в приглашении ладонь, и не может сдержать порыв слегка вдавить подушечку пальца в середину, чтобы поймать на расслабленном лице Сынмина слабую улыбку. Минхо наклоняется, чтобы привычно скривиться — будто Сынмин может увидеть, как беззастенчиво его рассматривают. Взлохмаченные пушистые волосы, медовую мягкую кожу, нос с горбинкой и полураскрытые губы. Минхо знает каждую черту, но всякое свое утро начинает с того, чтобы обновить свою память — и не попасться. Когда Сынмин бодрствует, такую роскошь Минхо себе позволить не может из соображений безопасности: если Сынмин ловит его, день не обходится без издевок. — Собака, — шепчет себе под нос Минхо и мягко лохматит чужие волосы, сдерживая желание забить на утреннюю пробежку и улечься на вытянутую руку. Сынмин во сне хмурится и что-то невнятно бормочет. Этого достаточно, чтобы Минхо с усталым вздохом поднялся с постели и пошел в душ, не тревожа больше чужой сон. Спустя час он завершает свою утреннюю рутину и возвращается с пробежки — взмокший, жарко горящий под спортивной одеждой и чувствующий себя бодрым и живым. Он открывает дверь квартиры и с деланной усталостью опирается на зудящие колени, хрипит и хрустит суставами. — Вернулся? — Сынмин появляется в проеме и небрежно приваливается к косяку. На нем свободная футболка, домашние очки и растянутые шорты, в руках он держит кружку с кофе, волосы влажные — мягко поблескивают в лучах поднявшегося солнца. — Не говори, что успел соскучиться, — Минхо стягивает беговые кроссовки и бросает острый взгляд исподлобья. — Меня стошнит. Сынмин закатывает глаза. В уголках его поджатых губ теплится намек на улыбку, и это странным образом заставляет только пришедшее в норму после бега сердце Минхо зайтись очередным неровным ритмом. — Ты завтракал? — хрипло спрашивает Минхо, тесня Сынмина и пробираясь на кухню за глотком ледяной воды. — Ждал тебя. — Я тебе не слуга, — Минхо закатывает глаза и направляет на Сынмина палец в осуждающем жесте. — Приготовь себе завтрак сам хоть раз в жизни. Сынмин со вздохом садится за стол и вытягивает длинные ноги, носком касаясь лодыжки Минхо. — Так же вкусно, как у тебя, не получится. Минхо смахивает влажные пряди волос, упавшие на лицо, и отворачивается. После пробежки продолжает печь неостывшие щеки, и он прикладывает к ним тыльную сторону ладони. Не помогает. Сынмин мягким жестом двигает к краю стола вторую кружку с кофе и с незаинтересованным видом утыкается в раскрытую книгу. Если рутина Минхо начинается с душа и пробежки, то рутина Сынмина начинается с часа тишины — он читает, пишет планы на день в дневник и готовит кофе. С год назад они купили хорошую рожковую кофемашину, потому что Сынмин слишком часто плевался на вкус эспрессо в местных кофейнях и заявлял, что это даже в половину не то, на что способны его руки. Они долго выбирали кофемашину, замучили консультанта — замучил его, конечно же, вопросами Сынмин, уточняя про стабильность давления, температуру, наличие предсмачивания и контроль помола. Минхо просто стоял рядом и скучающе рассматривал новомодные рисоварки, прицениваясь, насколько сейчас это разумная покупка. Кофемашина была очень нужна Сынмину, а значит, выбора не оставалось — пришлось смириться. Когда эта стремная и жуткая, по скромному мнению Минхо, машина была куплена и доставлена домой, Сынмин заказал сразу несколько видов кофейного зерна на пробу и все свободное от работы время проводил на кухне. — Хватит насиловать кофемашину, — Минхо закатывал глаза, но послушно пробовал все, что выходило из-под руки Сынмина, и делился вкусовыми ощущениями, стоял рядом, безразлично прижимаясь бедром к чужому и неотрывно наблюдая за процессом. — Или ты, или она, — отзывался Сынмин, не отрываясь от дела, такой же сосредоточенный, как перед уходом на работу — разве что без белоснежной выглаженной рубашки и галстука, за который Минхо притягивал его к себе, чтобы быстро поцеловать в губы и отпустить в офис. — Это омерзительно, Ким Сынмин. — Ты прав, это зерно явно хуже предыдущего, у него плохой профиль, — Сынмин сокрушенно поджимал губы и не видел, как Минхо закатывал глаза и молча мыл грязные кружки, чтобы в очередной раз не поддаться очарованию чужого увлечения. Утренний кофе стал маленьким жестом заботы. Сынмин был скуп на слова так же, как был скуп Минхо. Они притирались осторожно, исследовали пространства друг друга, не навязываясь и не сливаясь, находили способ говорить о нежном без слов — через касания, подначки, маленькие жесты, обратные своим настоящим желаниям формулировки. Минхо предпочитал размеренный ритм жизни без сложностей и намеков, Сынмин предпочитал очарование тишины громким словам и каждое утро исправно разливал кофе по двум кружкам. Себе — крепче, для Минхо — с молоком, подслащенным ванильным сахаром. В это утро, как и в любое другое, Минхо делает глоток, игнорируя чужую стопу на своей лодыжке, и идет в душ — смывает с себя жар утренней пробежки и чужих слов, обрамленных откровенно наглым взглядом. Сынмин любит ловить любую его дрожь, любую его слабость, любит быть слабостью Минхо, ничего для этого не делая. И это злит, до сих пор раздражает, но Минхо знает, что это взаимно. После душа он натягивает домашнюю футболку и шорты и принимается за завтрак. Сынмин сначала ненавязчиво встает позади, заглядывает через плечо, тревожит и беспокоит своим присутствием, дыханием, напряжением прикосновения, которое не случилось, но уже вот-вот, на грани, миллиметры между телами, тепло и все еще волнительное предвкушение, застывающее в груди соцветием не распустившейся сирени: еще одна нежность солнечного луча, еще одно дуновение ветра — и распустится весенним трепетом, заискрится мелкими лепестками. Минхо спокойно нарезает свежие овощи, но этот трепет внутри него нарастает, будоражит — Сынмин выучил его границы и знает, что нужно сделать, чтобы нож в уверенной руке дрогнул, а выглядывающие из-под влажных волос уши заалели. — Долго без дела стоять будешь? — недовольно спрашивает Минхо, резко оборачиваясь и замечая в уголке чужих губ довольную усмешку. — Командуй, хен, — Сынмин тут же невозмутимо отстраняется и встает рядом. Минхо молча указывает ему на холодильник и возвращается к нарезке овощей, краем глаза замечая, как очки сползают на кончик чужого носа. Сынмин достает контейнер с кимчи и натягивает перчатки, чтобы аккуратно нарезать и разложить на порции пряно-острую капусту. Не так давно Минхо потратил на нее целый вечер посреди рабочей недели — просто Сынмин слишком дотошно изучал готовый кимчи на полках магазинов, искал идеальный вкус, схожий со вкусом домашним, который запомнил с детства, и хмурился каждый раз, когда новый открытый контейнер разочаровывал его рецепторы. Минхо никогда не признается вслух о том, что сделал и зачем. Просто после рабочего дня, уставший за бесконечные часы отточки хореографии, он позвонил матушке Сынмина и спросил рецепт, просто зашел по пути домой в магазин и купил все необходимое, а потом с ювелирной точностью отмерил на кухне специи, пока Сынмин, застрявший в пробке, нервно отстукивал пальцами по обивке руля. Минхо встретил его на пороге, пропахший остротой и пряностью, со следами перца на футболке. Сынмин устало вздохнул, прижался губами к чужой щеке и чихнул. — Тебе снова захотелось острого? — спросил он, недовольно рассматривая спокойное лицо Минхо. — Ты же приготовил разные порции? — Узнаешь завтра утром, — небрежно бросил Минхо и ушел в спальню отдыхать. Нырнувшего ему под руку Сынмина, благодарно сжавшего бедро под задравшимся краем шорт, он предпочел проигнорировать, как и тихо сказанное: — Ты все еще очень внимательный. — Заткнись.       …так что видеть, как аккуратно и бережно Сынмин раскладывает кимчи по тарелкам этим размеренным утром, так же приятно, как уловить его тихую потребность и заметить, как неподдельное восхищение смягчает обычно отстраненное лицо, когда в меру острый, пряный и ароматный кимчи разнеживает привычную холодность. Минхо половинит пышный омлет и подкладывает к порции риса. Сынмин домывает грязную посуду и предплечьем поправляет сползающие очки, чтобы не расплескать по кухне воду. Они завтракают в тишине, сидят рядом, соприкасаясь плечами. Минхо лениво опирается на локоть и двигает палочками безо всякой спешки. Он небрежно теснит свое бедро к чужому, не отнимая равнодушного взгляда от тарелки. Кухню наполняет размеренный стук палочек и кружек, когда Сынмин слегка сдвигается, лишая своего тепла. Минхо мстительно наступает на чужую ногу, и едва не давится омлетом, когда Сынмин ладонью ловит под столом его бедро, пальцами скользит под край шорт и предупреждающе сжимает. Минхо дергает ногой, но пальцы вжимаются сильнее — ровно с той силой, которая ему нравится и лишает ровного дыхания. — Не уберешь свою лапу — будешь мыть посуду. Сынмин сдвигает ладонь ниже, но руки не отнимает. Он неспешно прожевывает рис и закатывает глаза. — Я в любом случае буду мыть посуду. — Все-таки поддаешься дрессировке, — хмыкает Минхо и с довольным видом возвращается к еде. Хватка на его бедре снова усиливается. — Только когда мне это выгодно, — склонившись к уху, тихо говорит Сынмин и, помедлив, жмется лбом в плечо Минхо. — Спасибо за завтрак. Минхо откладывает палочки в сторону и отводит взгляд в угол кухни. Рассматривает ящики, маленькие горшки с цветами. Сынмин нетактильный и осторожный, порционно измеряющий свою нежность, не отстраняется и щекочет взлохмаченными волосами горячую кожу щек, медленно водит кончиками пальцев по бедру и ощущается весь как расслабленность, простота и неспешность выходного дня. Их концентрация сходится в его теле и охватывает все пространство: просачивается сквозь незаметные улыбки, осторожные касания, незримое присутствие рядом, помощь. Минхо неловко укладывает ладонь ему на затылок и пропускает пряди меж пальцев. Он ни за что не признается, что соскучился. — Не разводи сопли. — По соплям мастер ты. — Не ври хотя бы в выходной, — Минхо закатывает глаза и мстительно тянет пряди на затылке, наматывая их на пальцы. Сынмин снова приближается к его алеющему уху, и Минхо гаркает, пытаясь отстраниться и защититься от мягких и беспощадных губ. — Ты и сам знаешь правду, хен. До вечера они делят рутину на двоих. Сынмин гладит высохшее белье, меняет постельное, раскладывает одежду по полкам, измеряя ее ровными стопками. Минхо морально готовится отмывать кухню, но перед этим не брезгует концом швабры упереться в копчик склонившегося над кроватью Сынмина. — Ты моешь пол. — С чего бы? — Сынмин даже не вздрагивает, привыкший к подобным выходкам, и продолжает сосредоточенно заправлять уголки простыни. — Слушайся хозяина. — Шнурки сначала научись завязывать без чужой помощи, «хозяин», — гнусаво хмыкает Сынмин, и Минхо этот тон особенно ненавидит — вдавливает конец швабры сильнее, до тех пор, пока Сынмин с тяжелым вздохом не посмотрит на него исподлобья. — У меня спина болит, — лениво бросает Минхо. — Потому что ты старик. — Еще слово, и ты не доживешь до старости. — Кто тогда будет мыть полы? — Ты ведешь себя подозрительно, — Минхо хмурится и подходит ближе, с угрозой наставляя швабру на безмятежно улыбающегося Сынмина. — Быстро на все соглашаешься. Сынмин откидывается назад, упираясь ладонями в матрас, и слегка склоняет голову к плечу. Минхо сжимает губы, взгляд его мечется по спокойному лицу напротив — выдержать наглые глаза Сынмина выходит с трудом. Он не находит ничего лучше, чем резко швырнуть швабру в угол и одним резким движением забраться на него, сжимая бедрами его талию. Пальцы Сынмина привычно ложатся на его бедра, сжимают, пока на губах расцветает самодовольная улыбка. — Заткнись, — цедит Минхо, наклоняясь ниже. Внутри разгорается пожар от того, как Сынмин снова смотрит на него, видит глубже острот и показного равнодушия, пробирается до самого нутра и селится там, как нечто нерушимое, вплетенное в Минхо с рождения. Он так же сплетается с ним ответно — сжимает ноги крепче, руками зарывается в пушистые высветленные волосы и тянет за них, пока Сынмин с довольным видом не откидывается назад, открывая шею. — Я молчал, — выдыхает Сынмин, лениво прищуривая глаза, усмешка становится дразнящей. — А ты все никак не можешь оставить меня в покое. — Не льсти себе, — Минхо давит всем своим весом, вгрызается глазами в губы, подрагивает, подставляясь под медленные и вдумчивые касания. Сынмин ведет ладонями выше, разглаживает горячую кожу, с наслаждением вдавливает в мышцы кончики пальцев, пока Минхо ерзает и ищет выход. Но выход всегда один. Сынмин тянет его к себе за затылок, почти сталкивает их губы, однако в последний момент останавливается, замирает во мгновении, когда дыхание смешивается, становится горячечной точкой невозврата, когда напряжение вспыхивает в них двоих и растягивается между, пронизывает все точки, в которых соприкасаются их тела. Минхо не выдерживает первый и целует. Размыкает губы, ощущая, как чужая рука забирается под его домашнюю футболку и отпечатывается ожогом на груди, обжигает громко стучащее сердце. Сынмин ленив, нетороплив и он явно в настроении сделать все, чтобы Минхо поддался искушению, распалился, стал жадным и порывистым — отпустил контроль, потянулся за импульсом, рожденным в спокойствии выходного дня, и расслабился после тяжелой рабочей недели, позволил себе принимать все, что Сынмин готов ему дать. Минхо поддается под одобрительное мычание Сынмина. После они заканчивают с уборкой, неспешно принимают душ, смывая с себя жар постели и усталость. Сынмин массирующими движениями пенит шампунь в волосах Минхо и особенно большой ком пены сует ему в лицо, издевательски хохочет во весь рот. Минхо не может не улыбнуться в ответ. Он отплевывается и толкает Сынмина к стене, щекочет, мстительно размазывает пену по чужому довольному лицу. Когда за окнами начинает темнеть и солнце ярко-оранжевым пятном заползает в их чистую и светлую квартиру, Минхо находит Сынмина на диване с книгой. Он приподнимает бровь, подхватывает геймпад и без лишних слов усаживается прямо на него, запуская приставку. Свободная рука Сынмина автоматически ложится ему на талию, над ухом слышится тяжелый демонстративный вздох. Минхо едва сдерживает усмешку. — Я хочу кальбитан, — Сынмин вынуждено откладывает книгу и ерзает, пытаясь столкнуть Минхо с себя, даже отнимает руки и скрещивает их на груди, закатывая глаза, когда Минхо всем своим весом на него ложится. — Ты невыносим. — Рот открывать надо только по команде, — лениво тянет Минхо, без стеснения вдавливая локти в чужое тело за своей спиной. Он разморенный и умиротворенный. На носу легкий румянец, волосы влажные и приятно пахнут шампунем. Сынмин со вздохом обнимает его поперек живота и щекой прижимается к спине. Минхо смягчается. — Давай сходим поедим. На улице свежо и приятно. Минхо кутается в воротник безразмерной ветровки Сынмина, которую стащил у того из-под носа, разленившись искать среди своих вещей подходящую толстовку, и искоса посматривает на безмятежное родное лицо. Сынмин идет, слегка откинув голову назад и прикрыв глаза, пока ветер мягко играется с его волосами, шнурки худи раскачиваются в такт шагам. Свет зажженных резных фонарей нежно ложится на его заострившиеся черты лица, подсвечивает красивый нос и стекает пятнистыми тенями вдоль предплечий. Минхо отводит взгляд и, фыркнув, тянет руку, сцепляя мизинцы. Сынмин молчит, и Минхо ему благодарен. Под ногами искрится каменная и пыльная крошка, вдалеке мерцают цветные огни гирлянд, растянутые по шеренгам голой вишни. Вечерний Сеул ярко бликует, оживает в центре, пока окраины погружаются в тишину, утомленные дневной суетой выходного дня. Сынмин сворачивает на малолюдную улицу, останавливается на знакомом переходе. Они стоят, прижатые друг к другу так тесно, что со стороны это даже подозрительно, но в безмолвии остывшего города, в его нежном вечернем дыхании любая тревога сходит на нет. Сынмин сжимает мизинец Минхо крепче, когда загорается зеленым светофор, и тянет за собой. Минхо знает, куда они идут, и прячет мягкую, понимающую усмешку в воротник, оглядываясь по сторонам — будто из беспокойства, что их идиллия будет нарушена чьим-то неосторожным взглядом. Улица пахнет острым паром из соседних лотков, жареным кунжутом и чесноком. Над низкой дверью нужной забегаловки мигает красная лампа, за мутным стеклом клубится густой пар. Сынмин толкает дверь плечом, впуская Минхо в теплый и ароматный сумрак. Внутри — шум посуды, глухой рокот вентилятора и аромат наваристого бульона, который обволакивает изнутри, тревожит голодный желудок. На стенах привычные выцветшие фотографии и пожелтевшее меню с ценами. На столах — пластиковые подставки с палочками и стопки керамических пиал, от которых идет тепло. Место знакомо до каждой своей трещины, и Минхо быстро моргает, сгоняя охвативший его ностальгический флер. Сынмин уже прилипает к стойке меню и сосредоточенно выискивает нужное ему блюдо. — Минхо! — из-за прилавка появляется хозяйка — низенькая старушка в ярком фартуке с цветочным узором. Ее доброе лицо светится радостью так, будто она видит родного внука. — Негодник, почему так редко приходишь? Минхо закатывает глаза, но уголки губ предательски подрагивают. — Работы много. — Работы много… — передразнивает она и, не стесняясь, берет его за руки, ощупывает взглядом. — Здоровее выглядеть стал, румянец, блеск в глазах. Нашел кого-то? — Не ищу, — лениво отзывается Минхо и, скосив глаза на Сынмина, добавляет с кривой усмешкой: — У меня есть компания получше. Хозяйка тут же замечает Сынмина и цепко на него смотрит, а затем ее лицо озаряется узнаванием. — Сынминни! — тянет она и отпускает руки Минхо. — И тебя давно не видела… Хотя вы друг без друга здесь и не появлялись. Только посмотри, какие плечи! Сынмин вежливо улыбается и неловко чешет шею, косится на Минхо, который тут же делает неизаинтересованный вид и отворачивается, выискивая подходящий уединенный стол. Воздух напитан запахом вкусной еды, специй и дома — дома, который когда-то они выбирали за неимением настоящего. — Спасибо, госпожа Пак, — Сынмин смотрит, как Минхо резво направляется к свободному столу в самом углу забегаловки, и вежливо кланяется. — Вы, кажется, помолодели. Минхо вам этого не скажет, потому что сам только стареет. Старушка смущенно смеется и треплет его по плечу, как своего родного внука. — Не льсти мне, негодник, иди лучше за своим другом, — говорит она. — Как обычно? Сынмин благодарно кивает. Внутри щемит, расходится теплом воспоминание, которое с Минхо они сделали общим, часть жизни своей превратив в совместный эпизод. Они были здесь столько раз, что не хватит суток, чтобы рассказать про каждый. В неловком знакомстве, в начавшей крепнуть дружбе, во взаимных, но подавленных чувствах, в чувствах, которые уже не было смысла озвучивать и объяснять. Стены эти стали свидетелями первого неуклюжего разговора, первого душевного обмена прошлым, первого момента, когда молчание перестало быть тягостным. Первого касания рук, когда Сынмин, осмелившись, тронул чужое запястье, большим пальцем замер над точкой ускорившегося пульса и увидел, как задрожали зрачки Минхо. Первая их тихая ссора была здесь же и первое искреннее примирение. Сынмин смаргивает воспоминания и идет к столику, за которым уже сидит Минхо, лениво откинувшись на спинку стула и потягиваясь. — Опять подлизался к госпоже Пак, чтобы она положила тебе больше ребрышек в кальбитан? — с усмешкой растягивает Минхо, подпирая кулаком подбородок. — Чтобы не пожалела тунца для твоего кимбапа, — так же с усмешкой отвечает Сынмин и садится напротив. Они молчат, погружаясь в одно общее воспоминание, растянутое на несколько долгих лет. Минхо вытягивает под столом ноги, Сынмин делает то же самое. Они едва соприкасаются, но этого достаточно, чтобы разделить трепетность момента так же, как через пятнадцать минут они будут делить еду, угощая друг друга. Сначала тихо и выразительно, потом — шутливо. Минхо залезет палочками в бульон ворчащего Сынмина и сворует ребрышко, Сынмин в ответ украдет у него еще один кусочек кимбапа и с демонстративно наслаждающимся видом просмакует его. Они вернутся на несколько лет назад, в неловкость своих чувств, в неопределенность отношений и будущего, ведь тогда Сынмин метался между спортивной карьерой и юриспруденцией, а Минхо не знал, стоит ли ему принимать приглашение и становиться хореографом в крупном агентстве. Они оба стояли на перепутье выбора, много говорили и много молчали. Приходили в это место, когда было плохо, хорошо, когда было никак. Сходились в состояниях, узнавали друг друга ближе, смеялись, а вечером расходились по своим одиноким квартирам, под покровом ночи вспоминая каждый проведенный день. Сынмин осторожно мечтал, чтобы каждый день был таким. Минхо мечтал о том же, не признаваясь в этом даже самому себе. — Ты в то время был еще хуже, чем сейчас, — говорит Минхо, обвиняюще направляя палочки на Сынмина. — Огрызался и раздражался, когда я тебе указывал на неправоту, и постоянно качал права. — Ты был в восторге, — Сынмин спокойно пожимает плечами, скрывая сожаление о своей излишней эмоциональности — тогда он был ранен необходимостью выбора и на многие вещи реагировал острее, чем стоило бы. Минхо был единственным, кому Сынмин мог доверить свое сердце. — Прости. О настоящих чувствах говорить куда сложнее, когда скрываешь их под тысячей острот, грубостей, неловких признаний, и в половину не отражающих полноту ощущений. Сынмин тогда чувствовал так много, что едва справлялся, но исправно продолжал идти дальше. Минхо виделся ему оплотом спокойствия, справедливости, был разумом в хаосе его эмоций, не отвергал и не желал зла по-настоящему, поэтому открыться ему оказалось так же просто, как спустя несколько лет признаться и поцеловать, дождавшись ответного порыва. — За что? — Минхо непонимающе поднимает брови и часто моргает. — За то, что тебе приходилось возиться со мной, — Сынмин резко ведет плечами и отводит взгляд. — Тебе и самому было тяжело. — Забудь, — тихо и мягко говорит Минхо, откладывая палочки. — Тогда я тебя узнал и понял. Разве не это важно? Сынмин поджимает губы и согласно кивает. Минхо пинает его под столом и вздергивает бровь, улыбаясь. — Отстань, — сокрушенно и уязвимо вздыхает Сынмин. — Вот ты стал хуже, чем был, не даешь мне никогда покоя. Минхо согласно кивает, а затем его улыбка меркнет, становится тусклой, бледной. Сынмин замечает, как дрожат в зрачках неозвученные слова. — Вообще-то, — Минхо прокашливается, не поднимая взгляд, — ты тоже был мне опорой. Я не показывал, что нуждался в ком-то, кто мог бы подставить мне плечо и подбодрить, но ты понимал это без слов. Он замолкает, кончики ушей снова очаровательно краснеют. Полумрак забегаловки особенно вытачивает острые и правильные черты лица Минхо, делает его трогательно-уязвимым, но Сынмин знает, насколько этот образ обманчив — так же, как и обратный. — Я же говорил, — хмыкает Сынмин, — что ты мастер разводить сопли. — Заткнись. Они оплачивают ужин, оставляют госпоже Пак щедрые чаевые и выходят на свежий воздух, в тишину остывшего Сеула, в его пленительный ночной полумрак. Жмутся плечами, переглядываются и неспешно идут домой — туда, где их ждет чистота и свежесть постели, уют цветов, за которыми Минхо исправно ухаживает каждый день, порядок с дотошной руки Сынмина и очередное воспоминание, которое перед сном они разнежат, укрывшись одним одеялом, и сцепят мизинцы, скрепляя негласное обещание оставаться рядом. Их выходной закончится так же, как и всегда. Рутина. Но в ней нет ничего плохого, если она наполнена любовью и благодарностью. — Ты счастлив? — тихо спрашивает Сынмин, уже засыпая и уткнувшись Минхо в затылок. Темнота окутывает их шелком, тишина множит откровения. — Не очень, потому что я с тобой, — бормочет Минхо и тихо добавляет: — Но мне большего для счастья и не нужно.