Выпускной

Торжественный вечер в честь выпуска лицеистов был в самом разгаре. Зал сиял огнями, звучала музыка, а столы ломились от угощений. Даже самые строгие преподаватели позволили себе расслабиться, поддавшись всеобщему веселью, ведь больше не увидят непослушных лицеистов, а тем более не будут ответственны за них. Александр Пушкин, уже изрядно подвыпивший, сидел в углу с бокалом вина, наблюдая за происходящим. Он не мог поверить, что годы учебы позади и больше не придется терпеть бесконечные нотации и придирки. Особенно от одного конкретного человека. — Пушкин! — раздался знакомый резкий голос. “Вспомнишь солнце, вот и лучик.” Александр закатил глаза и поморщился от очередного крика Пилецкого, надеясь, что это последний выговор от него. Надзиратель словно чувствовал, когда Пушкин хотел сделать что-то наказуемое, тут же материализовался рядом и вызывал в очередной раз на ковер. Выслушивать одно и то же надоело еще в первые недели появления нового лицейского надзирателя. Мартын был среднего роста, но все равно выше самого Пушкина (он предпочитал не думать, что каждый в лицее был выше него) и худощавого телосложения, но что самое важное — он был омегой. Он не обладал сильно выраженным запахом, но отдавал чем-то кислым, как залежавшиеся в корзине на кухне фрукты или ягоды. — Опять что-то не так, Мартын Степанович? — он нарочито медленно повернулся к надзирателю. Пилецкий стоял перед ним, скрестив руки на груди, а его бледное лицо было напряжено, тонкие губы поджаты. — Я вижу, ты уже начал "отмечать", — процедил он, бросая взгляд на бокал. — Но это не повод забывать о приличиях. Лицей еще не закрыл за тобой двери, а ты уже ведешь себя как… — Как свободный человек? — Пушкин пьяно ухмыльнулся. Пилецкий нахмурился. — Как безответственный повеса. Вокруг засмеялись. Кто-то из лицеистов поднял бокал: — За нашего дорогого надзирателя! Без вас наши дни были бы такими скучными! — в басистом голосе Пушкин узнал Данзаса, и хмыкнул от факта, что он тут не единственный, кто сейчас пьян настолько, чтобы язвить Пилецкому. Мартын Степанович покраснел, но не от смущения, а от раздражения. — Вы все еще под моим присмотром до самого конца вечера. И если кто-то решит устроить дебош… — О, да ладно вам! — Пушкин встал, слегка пошатываясь. — Сегодня наш день! Давайте лучше выпьем за то, что вы больше никогда не сможете мне сказать: "Пушкин, в мой кабинет!" Зал взорвался смехом и одобрительными возгласами, даже некоторые преподаватели улыбнулись. Пилецкий сжал кулаки, но ничего не сказал, он лишь бросил на Александра взгляд, полный невысказанного раздражения, и удалился, бормоча что-то про "невоспитанных альф". Пушкин же, довольный собой, поднял бокал, — Ну вот, теперь можно и повеселиться по-настоящему. *** Мартын Степанович шаг за шагом отдалялся от шумного зала, но странное тепло, разливающееся по животу, не утихало, а лишь нарастало. Его сердце бешено колотилось, а ладони стали влажными. Он резко свернул в коридор, ведущий к его кабинету, и, шатаясь, толкнул дверь. "Это не может быть правдой…" Но тело не обманешь. Горячая волна прокатилась по спине, заставив его сжаться. Он едва успел добраться до кресла, прежде чем колени подкосились. — О нет… — прошептал он, в ужасе уставившись в пустоту. — Это течка. Он знал, что она должна была начаться через неделю. Всегда строго по графику, как и всё в его жизни. Но сегодня… Совсем не вовремя. Мартын судорожно потянулся к ящику стола, где обычно лежали подавители, но пальцы наткнулись лишь на пустоту. — Чёрт! Он забыл пополнить запас. Мысли путались. Он не мог оставаться здесь — запах скоро распространится по всему коридору. Но и выйти сейчас, пройти мимо всех этих лицеистов, среди которых полно необузданных альф, и так опозориться перед всеми… Мартын стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки. Но тело предательски слабело, а внизу живота уже пульсировало навязчивое, невыносимое тепло. Дверь кабинета осталась приоткрытой. "Надо закрыть… Надо запереться…" Но сил встать не было. А где-то вдали уже слышались шаги. *** Темный коридор казался бесконечным. Шаги Пушкина глухо отдавались в пустоте, а в голове роились раздраженные мысли. "Чёрт возьми, ну почему именно я? Почему не Жанно, не Кюхля? Нет, конечно, все решили, что именно Пушкину надо идти мириться с этим вечным букой!" Как только недовольный Пилецкий удалился из банкетного зала, как на него тут же налетели несколько преподавателей с требованием идти и извиниться за фамильярность и грубость перед надзирателем. Самое горькое во всем это было то, что даже несколько лицеистов поддержали эту затею, и даже Пущин совсем тихо добавил: “Ты и правда перегнул, Саш.” Бесит, как же все это бесит. Он уже представлял, как сейчас застанет Пилецкого за составлением очередного доноса директору или пересчитыванием чернильных пятен на партах — чем ещё мог заняться надзиратель в такой праздничный вечер? Но когда Александр подошел к кабинету, дверь оказалась приоткрыта. — Ну конечно, даже закрыться нормально не может, — проворчал он и грузно толкнул дверь ногой. И тут его ударило в нос. Сладкий-кислый, густой и пряный аромат. Пушкин замер. В кабинете было темно, лишь слабый свет фонаря с улицы падал на фигуру, сжавшуюся в кресле. — Мартын Степаныч?.. Тот резко поднял голову. Глаза — широкие, испуганные, почти дикие. — Выметайся. И закрой дверь. Голос Пилецкого был хриплым, неестественно низким. Пушкин машинально захлопнул дверь за собой, но не сделал ни шага дальше. “Течка.” Он знал этот запах. Чувствовал его раньше, но никогда — так близко, никогда — от него. — Вы… — Уйди. — Пилецкий сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Сейчас же. Но Пушкин не двигался. Где-то в глубине сознания шевельнулось что-то первобытное. — У вас нет подавителей? Я мог бы помочь… — Спросил он тихо. — Это не твоё дело! — Мартын Степанович резко вскочил, но тут же схватился за стол, чтобы не упасть. У Пилецкого никогда не было альфы, и все течки раньше он переживал в гордом одиночестве у себя в спальне. Пушкин сделал шаг вперед, прикрывая за собой дверь. — Вы не можете отсюда выйти в таком состоянии. — Я приказываю тебе уйти! — Вы не мой надзиратель больше. Тишина. Пилецкий тяжело дышал. Его обычно безупречно застегнутый воротник был расстегнут, на лбу — испарина. В обычном состоянии он бы нашел, как ответить Пушкину и поставить его на место, но сейчас его сознание было затуманено, и даже пару реплик вызывали головную боль. Пушкин вдруг осознал, что никогда не видел его таким. Без контроля, без этой вечной холодной маски, сейчас Пилецкий был в полном беспорядке. — Я… пришел извиниться, — пробормотал он первое, что пришло в голову, но голос звучал хрипло, чужим. — Врешь. — Да, вру. Еще шаг. Запах становился невыносимым. Александр наконец понял, чем пах Пилецкий — это была морошка. Пилецкий отпрянул к стене от темного взгляда напротив. — Не подходи. Но Пушкин уже не слушал. — Я ненавижу тебя, — прошептал Мартын Степанович, но в его глазах было что-то кроме ненависти. — Знаю. И это взаимно. И тогда Александр закрыл между ними последнее расстояние. Тёплый, густой воздух кабинета наполнился сладким, дурманящим ароматом омеги. Пилецкий больше не мог сопротивляться — его тело предательски дрожало, колени подкашивались, а между бёдер пульсировала нестерпимая, влажная жара. Нахождение рядом альфы сводило с ума, руки мелко тряслись от желания. Все силы уходили на контроль над собственным телом, и Пилецкий совсем не заметил, как Пушкин подошел к нему вплотную. — Пуш… кин…— его голос сорвался на хриплый стон, когда пальцы Александра впились в его бёдра, прижимая к столу. Мартын Степанович всегда был строгим, холодным, безупречно контролирующим себя. Но сейчас он был просто омегой — с распахнутыми от желания глазами, с покрасневшей кожей, с предательски выгнутой спиной. Пушкин прижался губами к его шее, вдыхая запах, от которого кровь пульсировала в висках. — Вы всегда так пахнете? — прошептал он, проводя языком по горячей коже. — Замолчи… — но голос Пилецкого был сломанным, беззвучным. Он так хотел еще больше прикосновений, снять с себя всю одежду и просто отдаться моменту, но еще больше он хотел исчезнуть из комнаты, позабыв о случившемся, как о страшном сне. Александр не слушал. Его руки уже расстёгивали мундир, срывали с Мартына Степановича всю эту чопорную, ненавистную форму, обнажая бледное тело. — Вы дрожите, — усмехнулся он, проводя ладонью по внутренней стороне бедра. Нетронутое никем ранее тело отозвалось от этой маленькой ласки, крупно задрожав. Пилецкий зажмурился, но не смог сдержать стон, когда пальцы альфа скользнули ниже, обнаруживая там уже готовую, мокрую от желания плоть. — О Боже… — вырвалось у него против воли. Пушкин наслаждался этим — тем, как надменный, вечно недовольный надзиратель теряет рассудок от его прикосновений. Как его строгие губы раскрываются в немом крике, когда Александр вводит в него пальцы, растягивая, готовя. — Вы так течете… — прошептал он, наблюдая, как блестит на его коже чужая смазка. — Сколько лет скрывали это? Пилецкий не отвечал. Он мог только хвататься за край стола, когда Пушкин наконец вставил в него свой член — медленно, неумолимо, заполняя до предела. — Ах!.. Тело само подалось навстречу, предательски принимая его глубже. Пушкин начал двигаться — сначала неспешно, почти насмешливо, наблюдая, как на лице Пилецкого мелькают отчаяние, стыд и неконтролируемое наслаждение. — Ненавидите меня? — он резко вогнал себя глубже, заставив Мартына Степановича вскрикнуть. — Да… ненавижу… — но голос дрожал, а ноги обвивались вокруг его бёдер, притягивая ближе. Пушкин ускорился, вгоняя в него себя с каждой секундой всё жёстче, всё безжалостнее. — Так почему же вы так крепко держитесь за меня? Пилецкий не отвечал. Он уже не мог думать — только чувствовать, как его тело сжимается вокруг члена альфа, как волны удовольствия накрывают с головой. — Я… я… Но слова потерялись в рычании Пушкина, когда тот впился зубами в его шею, прямо в железу, закрепляя своё право на него. Оргазм накрыл их обоих, и Мартын Степанович наконец разрешил себе закричать. *** Когда сознание вернулось, он лежал на столе, прижатый тяжёлым телом Пушкина. — …Убирайся! — Прошептал он, но в голосе не было прежней силы. Александр усмехнулся, проводя пальцами по свежей метке на его шее. *** Пушкин вылетел из кабинета, как ошпаренный, торопливо застёгивая мундир на ходу. В голове гудело, а в груди — непривычно тяжело. "Чёрт, чёрт, чёрт…" Он не планировал этого. Ни капли. Всё должно было закончиться парой язвительных фраз, может быть, даже крепким ругательством в последний раз — и всё. Но вместо этого… Запах омеги до сих пор стоял в ноздрях. Пушкин резко тряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть воспоминания. "Больше не встретимся. Это к лучшему." Он почти бежал по коридору, торопясь вернуться к шуму и свету выпускного вечера — туда, где всё просто, где не надо думать о том, что только что произошло. *** Пилецкий остался сидеть на полу кабинета, прижав ладонь к свежей метке на шее.        "Идиот. Самый настоящий идиот."        Он должен был предусмотреть это. Должен был вовремя принять подавители, не оставлять дверь открытой, не… Но теперь уже ничего не изменить. Мартын Степанович медленно поднялся, поправил одежду и глубоко вдохнул. *** На следующее утро Пушкин уезжал из Лицея одним из первых, даже не оглянувшись на знакомые стены. Пилецкий наблюдал из окна, как повозка исчезает вдали. *** Дверь в кабинет врача была тяжелой, дубовой, с выцветшей табличкой «Доктор Лемке. Акушер и гинеколог». Пилецкий задержал руку на ручке, ощущая, как под пальцами пульсирует невыносимое тепло метки. "Нельзя медлить." Он вошел, не постучав. — Мартын Степанович? — врач поднял глаза от бумаг, сразу поняв всё по его лицу. — Мне нужно избавиться от этого. — Голос Пилецкого был ровным, будто он докладывал о недостаче чернил в кладовой. — От… ребенка? — И от метки. Доктор Лемке тяжело вздохнул, снял очки, протер их платком. Операция по удалению меток была крайне болезненная, а аборт угрожал жизни омеги. Он не раз сталкивался со смертельным исходом и печальными последствиями своих пациентов после этих процедур. — Вы понимаете, что удаление метки — процедура крайне болезненная? А после аборта… — Пытается донести всю опасность он до Мартынова. — Я не просил читать мне лекцию. — Резко прервал Пилецкий и расстегнул воротник, обнажая покрасневшую кожу с четким следом зубов. — Сделайте это как можно скорее. Любой ценой. *** В кабинете пахло спиртом и железом. Пилецкий лежал на кушетке, стиснув зубы, пока врач вводил зонд. Боль была острой, жгучей, но он даже не дрогнул. — Вы уверены? — Лемке еще раз переспросил, задерживая инструмент. — Да. Хрустнул вакуумный аппарат. *** Метку выжигали каленым железом. Запах горелой кожи заполнил комнату. Пилецкий не закричал — только впился пальцами в кушетку, пока плоть шипела под раскаленным металлом. *** Через два часа он вышел из кабинета, бледный, но безупречно прямой. Шея была туго перевязана, в кармане — рецепт на антибиотики и справка о «желудочном расстройстве». Его мутило, а в глазах двоилось. Он еле добрался до дома, в надежде как можно скорее прийти в себя и вернуться к привычной жизни. *** Лицейские коридоры встретили его пустотой. Новый учебный год еще не начался, а потому в лицее находился лишь немногочисленных персонал, что готовился к новым лицеистам. "Как будто ничего и не было." Пушкин исчез. Ребенка — не существовало. Метка — шрам под бинтами. Он подошел к окну, глядя, как последние выпускники грузят вещи в экипажи. — Глупость. — И повернулся к бумагам на столе. Жизнь продолжалась. Без ошибок. Без последствий. *** Директор вызвал его неожиданно. Пилецкий не был удивлен, он слишком резко пропал, оставив на столе записку о временном отсутствии некоторое время. Кабинет директора был просторным, залитым холодным утренним светом. На столе стоял стакан с недопитым чаем, а сам директор — Иван Фёдорович Малиновский — сидел, сложив пальцы домиком, и смотрел на Пилецкого поверх очков. — Мартын Степанович, — начал он без предисловий, — я не глупец. Пилецкий стоял по стойке смирно, но под высоким воротником мундира жгло свежую повязку. — Я не понимаю, о чём вы… — Перестаньте. — Директор резко отодвинул стул и встал. — Вы пропали несколько дней. Вернулись с перевязанной шеей. Пушкин уехал, оставив половину вещей. И сейчас по всему Лицею ходят слухи, а тут остались лишь единицы лицеистов, вы представляете, что случилось бы, не будь лицей так пуст сейчас? Тишина повисла густым, тяжёлым покрывалом. — Вы хотите сказать, что верите сплетням? И обвиняете в этом меня? — голос Пилецкого был ледяным, но пальцы незаметно дрожали. — Я верю тому, что вижу. — Малиновский подошёл к окну, спиной к нему. — И вижу я, что мой надзиратель, человек, который должен был следить за нравственностью лицеистов, сам оказался замешан в… этом. Пилецкий стиснул зубы. — Ничего не было. — “Очень” убедительно. — Директор повернулся, и в его взгляде не было ни капли снисхождения. — Но Лицей — учреждение с репутацией. И я не могу допустить, чтобы его имя было запятнано. Он медленно вернулся к столу, достал из ящика лист бумаги и положил перед Пилецким. — Заявление по собственному желанию. Подпишете — уйдёте тихо. Откажетесь — будет официальное расследование. И тогда… Он не договорил, но смысл был ясен. “Позор. Увольнение с волчьим билетом. Конец карьеры.” Пилецкий посмотрел на бумагу. Чистый лист. Всего несколько строк, которые перечёркивали всё, что он строил годами. — У вас есть до вечера. — Директор сел, снова надев очки. — Теперь вы свободны.       Пилецкий вышел, плотно закрыв за собой дверь. Коридор был пуст. Он разжал пальцы — на ладони остались следы от ногтей. "Всё кончено." Он медленно пошёл к своему кабинету, чтобы собрать вещи. *** Бумага с подписью директора лежала перед ним — аккуратная, без помарок, как и всё в его жизни до этого рокового вечера. "Уволен по собственному желанию". Никто не задавал лишних вопросов. Коллеги избегали встреч взглядом, а когда он проходил по коридорам, за его спиной тут же начинали перешёптываться. Он собрал вещи в простой деревянный ящик: чернильницу, перья, потрёпанный журнал с отметками. Ничего лишнего. *** Петербург не принял его. Сначала он пытался устроиться преподавателем в другую гимназию — но стоило упомянуть Лицей, как в глазах собеседников появлялось странное выражение. Потом были попытки найти место секретаря, архивариуса, даже домашнего учителя. Но везде был один и тот же итог: — Вы же омега… — В вашем возрасте сложно адаптироваться… — Приносим свои извинения, но мы уже нашли более подходящего кандидата… (После этого заявка на поиск работника была актуальной несколько недель). Даже бывшие коллеги, к которым он обращался за рекомендациями, внезапно стали "чрезвычайно заняты". *** Квартиру пришлось продать. Деньги таяли, а работы не было. Он снял крошечную комнату в районе Сенной, где по ночам слышались пьяные крики, а стены пропахли плесенью. Однажды, возвращаясь с очередного бесполезного собеседования, он остановился у зеркала в прихожей. “Кто этот человек?” Бледное лицо с резкими скулами. Глаза, в которых не осталось ни злости, ни гордости — только усталость. И шрам на шее, который уже не скрыть даже высоким воротником. Пилецкий не раз вспоминал тот роковой вечер, проклиная Пушкина и течку, но еще больше он ненавидел себя, что так и не сумел оттолкнуть нерадивого лицеиста от себя. Он прошел вглубь квартиры — два метра к окну, вот и вся комната — и уселся у подоконника. За окном шел ливень, превращая пыльную улицу в грязное месиво под ногами прохожих. *** Монастырь был последним вариантом. Мартын себя считал верующим человеком, соблюдающим все божьи предписания, молитвы и посты. Но еще в юности решил, что податься в монастырь, единственное решение для омег, не желающих выходить замуж — последнее, что он сделает. Будет стараться изо всех сил, но не просто выучится лучше всех, но и найдет достойную работу и признание в обществе. — Вы понимаете, что здесь придётся принять постриг? — спросил игумен, вырывая Пилецкого из собственных мыслей. Он взглядом изучал тонкие, ещё сохранившие следы чернил пальцы. — Да. — И что обратной дороги не будет? Пилецкий посмотрел в узкое окно кельи. За ним лежал мир, в котором для него больше не было места, — Я понимаю. *** Он отдал последние деньги на вклад обители. Сменил строгий сюртук на грубую рясу. И когда ножницы отсекли прядь его когда-то безупречно уложенных волос, он не ощутил ни облегчения, ни скорби. Только смирение, как и подобает послушнику. *** Теперь его звали брат Мардарий. Он просыпался до рассвета, работал в скриптерии, переписывая псалмы, и больше не думал о Лицее, не хотел думать, хотя воспоминания и терзали его бессонными ночами. Иногда, в редкие минуты слабости, ему снились тёмные коридоры, запах чернил… …и смех, который он когда-то так ненавидел, и что разрушил всё, к чему он шел годами. Но утром он стирал эти мысли, как стирал росу с церковных ступеней — методично, без сожалений. Потому что иного пути уже не существовало. *** Слухи плодились и распространялись хуже лихорадки среди лицеистов. Они выпустились, но многие сохранили общение, вспоминая и обсуждая прошедшие дни учебы. На встрече Пушкина, Пущина и Данзаса было непривычно тихо. Не было шуток, веселья и гомона, между ними все больше нарастало напряжение. — Ты хоть понимаешь, что сделал? — отчитывал Пущин Александра. Он был в ярости на друга, ведь как никто понимал Пилецкого, Иван был омегой. — Это случайность, простое недоразумение. Я вообще не хотел идти туда, — оправдывался перед ним Пушкин, — это вы заставили меня извиняться перед Пилецким. — Именно! Тебя отправили с ним поговорить, а не воспользоваться чужой слабостью! Это у него была течка, а не у тебя! — не сдерживая эмоции, всплеснул руками Иван. Его взгляд резко потускнел, а голос стал тише, — А если бы это был я, и кто-нибудь меня так же нашел?.. Это тоже было бы недоразумение? Пушкин тут же вскочил со стула и стал рассыпаться в извинениях, и что Пущин — совсем другое дело, Александр бы лично всем ноги переломал, но не дал тронуть друга. Но Иван его уже не слушал, кинул лишь в спину, что больше не желает видеть его после такого, и спешно удалился. Данзас молча слушал весь диалог, не решаясь подать голос. Он посмотрел на Пушкина в последний раз, пообещал связаться позже, и бросился догонять Пущина. Александр, оставшись один за столом, схватился за голову. Ну почему все так получилось?..