Когда совы не спят

Лес дрожит за стеклом. Тёмные деревья, будто вкопанные, стоят неподвижно, но Антону всё равно кажется, что они шевелятся. Не от ветра, нет — просто живут своей ночной жизнью. Мир там — другой. Шумный днём, глухой ночью. Как будто дышит. Слишком медленно, слишком глухо, чтобы это был просто лес. Он сидит у окна, обняв колени, голова опирается на край подоконника. Щека чуть ноет от холодного стекла, но отлипать не хочется. Где-то в доме, за стенкой, тикают часы. Батарейка садится — тик-тик-тик замедляется, будто тоже засыпает. А он ждёт. Смешно — даже не может вспомнить, когда начал. Кажется, в седьмом классе? Когда Рома впервые швырнул ему под стол бумажку с криво вырезанным сердечком и надписью: «Ты как печенька: странный, но сладкий. Пошли гулять.» Антон тогда думал, что это прикол. Очередной, как обычно. Сначала хотел разорвать бумажку. Потом положил в карман. А через пару дней Рома сидел на его крыше и бросал сосульки в сугроб. С тех пор он приходил. Всегда как-то внезапно — ночью, когда у всех глаза слипаются, а сердце, наоборот, просыпается. Иногда они просто сидели, свесив ноги с подоконника. Иногда Рома что-то тихо бубнил — про школу, про то, как его достал отчим, про какую-то дичь из леса. А иногда молчал. Смотрел на него — будто изучал. Как будто каждый раз узнавал заново. Сначала это раздражало. Потом стало привычкой. А потом... Потом Антон начал ждать. Как девочка. Смешно, правда? Сидеть у окна и думать: «А вдруг он придёт сегодня?» Смешно — если не считать, как сильно сердце колотится каждый раз, когда тень мелькает у дерева. Вот и сейчас. Тень. Одна. Нечёткая. Он замирает. Внутри — щелчок. Как будто цепь замкнулась. Это не зверь. Не тень. Это он. Рома. Шаркающая походка, прищур, как будто и ночью он щурится от света. Тот самый шарф, который Антон ему дал год назад. До сих пор носит — уже потёртый, с дурацкими снежинками. Сердце сжимается. Радость, стыд, ожидание, тревога. Всё разом. Всё, как всегда. Он уже у окна. Антон не открывает — Рома сам знает, как. Он ловко, почти бесшумно, приоткрывает створку, просовывается внутрь. Как кот. Только выше, коленастей, и пахнет дымом и хвоей. — Ты не спишь, — хрипит. Антон моргает. — А ты опять как сова. Уголки губ Ромы поднимаются. Едва-едва. Он садится рядом. Тишина. Только дыхание. Антон чувствует его плечо — не прижимается, но достаточно близко, чтобы кожа всё равно реагировала. Будто вся память тела откатывается назад. В то первое прикосновение. В то первое чувство. Он вспоминает. Вечер. Тот, когда пошёл дождь. Они прятались под бетонным козырьком у старого магазина. У Антона промокли волосы, а у Ромы капало с ресниц. Рома сказал: — Если я тебя сейчас поцелую, ты меня врежешь? Антон фыркнул. Сказал: — Смотря как. И тогда всё как в тумане. Быстро. Неловко. Почти столкнулись лбами. Рома чуть не промахнулся. Их носы зацепились. У обоих руки дрожали. А потом — губы. Тёплые, немного солёные от дождя, чужие и родные одновременно. И Антон не врезал. Он только засмеялся. Тихо, но от всей души. Рома тогда замолчал. И тоже улыбнулся. Как ребёнок, которому разрешили самое запретное. С тех пор всё стало другим. Нежным. Осторожным. Слишком осторожным — будто они всё ещё боятся сломать. Антон дёргает плечом, сбрасывая воспоминание, и смотрит на Рому. — Чего молчишь? — Просто думаю, — тот говорит, не глядя. — Как ты не устаёшь меня ждать. Антон усмехается. — Ты как метеорит. Не угадаешь, когда свалишься. Но всегда интересно. Рома поворачивает голову. Их взгляды встречаются. Никаких громких слов. Только глаза. А в них — всё. Ночь. Лес. Окно. И двое, кто пережил слишком многое, чтобы не ценить то, что у них есть. — Как ты не устаёшь меня ждать, — снова шепчет Рома. Антон пожимает плечами. В темноте это движение почти незаметно, но Рома всё равно смотрит. — Может, потому что надеюсь. — На что? — Что ты однажды придёшь не ночью, а днём. — И что тогда? — И не будешь прятаться. Рома отворачивается. Молчит. У него всегда уходит время, чтобы проглотить что-то важное. Антон знает. Привык. Молчание уютное. Обволакивающее. В нём нет тяжести — только ожидание, которое не давит. Он медленно, почти лениво, крутит пальцем прядь своих волос. Волнистые, мягкие — как у мамы, говорят. Но цвет — как у солнца. Рома иногда шутит, что по нему можно определять время суток. Сейчас волосы темнеют — ночь укрывает их с головой, только редкий свет фонаря из окна ловит золотую полоску, скользит по ней. Рома снова смотрит. Слишком внимательно. Слишком долго. Антону становится неловко. — Не пялься, — бурчит он. — Сам виноват. Волосы как карамель. Жрать хочется. Антон тихо смеётся. Смеётся до тех пор, пока в голову не приходит одна из его любимых детских шалостей. Он резко тянется вперёд, будто хочет что-то схватить со стола. — Чего ты? — Рома дёргается. — А, ничего. Просто... думал, тут карандаш лежит. — Какой ещё... Прежде чем он успевает закончить, Антон поворачивается и быстро целует его в щёку. Тепло. Мягко. Молниеносно. — …карандаш, — заканчивает Рома, почти растерянно. Щека у него мгновенно краснеет — даже в тусклом свете это видно. Он быстро трёт лицо, будто может стереть поцелуй. Но не уходит. Не отталкивает. Только дышит чуть чаще. — Придурок, — хрипит. — Ага. Твой придурок. Молчание снова накрывает. Уже не уютное — тревожное. Рома смотрит в пол. Пальцы сжимаются в кулак. — А если нас поймают? — говорит он глухо. — Кто? — Да хоть кто. Мать. Соседи. Учителя. Эти... Он задыхается на секунду. Потом, почти с отвращением к самому себе: — Мы ж… пе-ди-ки, как они скажут. Антон не отвечает сразу. Смотрит на него — не с жалостью, не со злостью. Просто спокойно. — А если скажут? — Нас могут побить. Изгнать. Заплевать. — А если не скажут? — мягко перебивает он. — Не скажут? Ты в каком мире живёшь? — В мире, где ты приходишь ко мне по ночам, чтобы быть рядом. — Это не ответ. Антон вздыхает. — Тогда вот тебе ответ. Мне всё равно. Пусть хоть весь посёлок знает. Он подаётся вперёд. — Пока ты со мной — плевать, кто что думает. Рома хрипло смеётся. — Ты слишком добрый для этого мира. — А ты слишком упрямый. Но я ж как-то живу. Он встаёт и тянет Рому за рукав. — Пошли. Я замёрз. Рома не сопротивляется. Они идут к кровати. Узкой, но тёплой. Когда ложатся, Антон устраивается сверху. Осторожно, будто боится раздавить. Тихо зарывается носом в шею Ромы. Запах — хвоя, снег, и... Он морщится. — Ты опять курил. — Не курил, — тут же врёт Рома. — Курил. Я же чувствую. Молчание. Потом тихое: — Не могу... Без тебя душа болит. Антон замирает. В груди что-то давит. Он вдыхает глубже, утыкаясь в тёплую шею. — Тогда дыши мной, — шепчет он. — Пока я рядом, тебе не нужно дымить. Рома обнимает его крепче. Тихо. Осторожно. Слов больше не нужно. Сердца стучат рядом. Слишком громко, чтобы в это не верить. И пусть за окном тени. Пусть в лесу кто-то шепчет. Пусть в мире все против. А здесь — просто двое. Двое, кто всё ещё жив. Кто всё ещё любит. Тишина в комнате кажется плотной. Антон лежит, раскинувшись поверх Ромы, носом уткнувшись в его ключицу. Тот гладит его по спине — лениво, рассеянно. Иногда волосы, иногда ткань футболки, иногда просто воздух. Но этого хватает. — А ты когда понял? — спрашивает Антон после долгой паузы. — Что? — Что тебе... вообще нужен кто-то. Я. Не знаю. Рома не отвечает сразу. Дышит. Мерно, ровно. Словно переваривает вопрос. — Помнишь, как ты защищал того мальчишку на перемене в восьмом? — Максима? Которого пинали за куклу в рюкзаке? — Угу. — Да, что с ним? — Ничего. Тогда я смотрел на тебя и думал, что ты совсем больной. Все орут, кидаются, а ты встал перед ним и сказал: "Уйдёте — никто не пострадает". А потом сам пострадал. Антон смеётся. — Ну да. Я тогда чуть зуб не выбил. — Но ты не отступил. И тогда я подумал, что если ты сможешь так — то, может, и меня примешь, если я... Он замолкает. Антон поднимает голову. Их лица рядом. Совсем рядом. — Я тебя тогда и принял, Ром. Просто ты не сразу это понял. — Я боялся. Всегда. — А я ждал. Всегда. Они снова замирают. Дышат. Мир снаружи — чёрный и глухой. А тут — будто сердце. Бьющееся, живое. — Странно, да? — тихо говорит Рома. — Другие в это время на вписки ходят, девчонок лапают. А мы — у окна. Как две совы. — Я не хочу лапать девчонок, — фыркает Антон. — Да я тоже. Они меня пугают. — А ты меня. — Серьёзно? — Серьёзно. Ты как пожар. То ли греешь, то ли спалишь к чертям. Рома улыбается. — Значит, ты мой дровосек. Антон приподнимается, садится. — Идём обратно к окну. Я не могу просто так лежать. — Почему? — Там… там ты появился впервые. Хочу туда. Они тихо встают. Подкрадываются к подоконнику, как будто кто-то может услышать. Антон устраивается первым, Рома — рядом. Лес снова перед глазами. Чёрный, бархатный, будто в него можно провалиться. — Я помню, как впервые увидел тебя здесь, — говорит Антон. — Сначала подумал, что галлюцинация. Ну, лес, посёлок, крыши — это всё к этому располагает. — А потом? — А потом ты начал жевать мои печеньки, которые я спрятал под подоконником. Рома смеётся. — Они были с изюмом. Ужас. — Ты их всё равно ел. — Потому что ты их оставлял. Они молчат. Ветер касается щёк, скользит по волосам. Рома касается плеча Антона. Неуверенно, но крепко. — Я хочу, чтобы ты знал: если я когда-то исчезну... это не потому, что мне всё равно. Антон поворачивает голову. — Не исчезай. — Постараюсь. Они сидят ещё долго. Разговаривают о глупостях. О будущем. О том, как будет, если они уедут. Если будут жить в городе. Если кто-то из них найдёт работу. Антон говорит, что хочет стать художником. Рома — что не знает, кем станет, но хочет, чтобы в утре был чай с лимоном и кто-то, кто не боится его плохих снов. — Это я, — просто говорит Антон. — Знаю, — шепчет Рома. На улице проезжает машина. Фары скользят по стене и исчезают. Рома берёт руку Антона, гладит пальцы. Долго. Словно изучает. — Как у пианиста. — Я больше по карандашам. — Тем более. Тени от деревьев движутся — будто время немного меняет ритм. Но подоконник всё тот же. И двое на нём — всё те же. — Если бы кто-то сказал мне, что мы будем вот так... — Рома замирает. — Ты бы не поверил? — Я бы сбежал. — А сейчас? — А сейчас — только если ты за руку возьмёшь. Антон берёт. Молча. Крепко. И сидят. Пока не придёт рассвет. Пока не станет ясно, что они выжили — снова.