Мой друг бесценный

Сани неслись вперед среди сугробов, кони всхрапывали, мотали гривами, ямщик, чуть не с головой укутанный в толстый овчинный тулуп, крепко держал поводья и время от времени покрикивал на свою каурую пару. Иван сидел, завернувшись в шубу, и едва сдерживался, чтобы не ткнуть его в спину: ну-ка, брат, гони быстрее! Подстегни лощадей! Но не давал себе воли, понимая: дорога неровная, холмистая, не ровен час, занесет сани в овраг — не вытащишь потом. Однако сердцу-то не прикажешь, оно, глупое, рвется вперед, торопится, горит предвкушением скорой встречи. Друзья и родные отговаривали, твердили о возможных последствиях иванова безрассудства. Даже Василий Львович задумчиво качал головой, тревожно заглядывая прямо в лицо: двойной надзор, и полицейский, и духовный, осторожны будьте, Ванечка! Но Иван не мог не поехать. Пять лет разлуки, заполненной тоской и ожиданием очередного письма, после которого затихшая было боль снова возвращалась... Пять лет. И вот он здесь, уже почти рядом, еще совсем немного — и покажется за лесом деревенская усадьба, засыпанная снегом по самые окна. Сани повернули, накренились, и Иван, задремавший было (сказалась все же почти бессонная ночь на постоялом дворе в Острове!), раскрыл глаза и принялся вглядываться в сгустившиеся синие сумерки. Ему казалось, что с каждым мигом, с каждым скоком каурой пары, с каждым понуканием ямщика, которому тоже очевидно хотелось поскорее уже в тепло и выпить чарочку, все дальше уносятся они от мира, от настоящей жизни, от всех людей на свете. Как же здесь, в этом захолустье, посреди леса, посреди сугробов, вдали ото всех... Как же здесь он? Сашенька Пушкин, милый лицейский друг, балагур и безобразник, Пушкин, с его знаменитыми кудрями и неожиданно голубыми глазами, любимец петербургских и московских — а также, в последние годы, кишиневских и одесских, — дам. Задира и дуэлянт, он мог до первых петухов прокутить, не пьянея, а потом утром прибежать к Ивану, чтобы обязательно ему первому показать исчерканный, изрисованный листок с очередным стихотворением. Стихи Пушкина расходились по свету с быстротой степного пожара, а сам он был желанным гостем в любом доме, на любом балу... И вот теперь сослан высочайшим повелением в Михайловское, да еще и, поговаривают, отдан под наблюдение здешнего архимандрита. Иван все пытался представить Пушкина в далекой от всего света деревне — и не мог. Настолько не шли тому эти бесконечные сугробы, эти заснеженные холмы, этот темный лес, хмуро стоящий по обе стороны от проселка. — Скоро будем, барин, — обернувшись, крикнул ямщик, и сердце в груди Ивана стукнулось громко, мешая дышать. Скоро! Вот лошади потянули в гору, потом крутой поворот — и как будто неожиданно с маху разогнавшиеся сани вломились в притворенные ворота, проехали по нерасчищенному двору и остановились. Ивану с некоторым трудом удалось выбраться из саней, затекшее в дороге тело плохо слушалось, тяжелая заиндевевшая шуба мешала движениям. Он еще не успел толком распрямиться, когда дверь со стуком распахнулась. Иван резко обернулся, едва не упав. На крыльце стоял Пушкин. Босой, в одной рубахе, словно не чувствуя холода и не замечая снега под ногами, он протягивал к Ивану руки и что-то быстро-быстро говорил, но кровь в ушах шумела так громко, что невозможно было разобрать слов. Запнувшись, Иван бросился к нему, сгреб в охапку, закрывая собой от мороза, потащил в дом. Он ничего не видел, ничего не замечал вокруг — только Пушкин в его руках. Прижать к себе, тесно, всем телом чувствуя, как тот дрожит и дышит, как колотится сердце под тонкой белой рубахой. Поцеловать спутанные волосы, лоб, холодные щеки — больше нельзя, смотрят. Пушкин вывернулся из объятий Ивана, уставился в лицо, словно пытаясь найти там что-то, давно потерянное, а потом схватил за руку и потащил за собой. Иван послушно пошел следом. Мыслей в голове почти не осталось, лишь ледяные пальцы в его руке да скрип половиц старого дома под ногами. Кажется, в доме кто-то еще был, и стоило, наверное, остановиться и поздороваться, но Пушкин все тянул его дальше, и Иван шел, потому что не мог не идти за ним, не мог ни на миг выпустить из ладони его руки, не мог не подчиниться растущему в груди жару. Раскрылась скрипучая дверь — и захлопнулась за ивановой спиной, отрезая их от всего мира. Ивану было не до того, чтобы рассматривать обстановку. Краем глаза увидел он дурно побеленную стену, стол, заваленный бумагами и обкусанными, обожженными кусочками перьев, шкаф с книгами, ковер грубой выделки на стене. Кровать с пологом — неприбранная, измятая, стыдно зовущая к себе. В комнате было густо натоплено, и Иван только сейчас понял, что на нем все еще шуба и теплые сапоги. Пушкин наконец выпустил его руку, повернулся, жадно, голодно заскользил глазами по лицу и по всему телу, как будто ласкаясь. Иван, внезапно и горячо смутившись, отвел взгляд и принялся расстегивать шубу. — Ваня, — тихо сказал Пушкин. Сердце Ивана подскочило в груди, забилось быстро. — Ваня... Пущин... Он как-то вдруг снова оказался рядом, повис на шее, принялся покрывать лицо Ивана быстрыми, торопливыми поцелуями, словно стремясь наверстать все пять лет разлуки их за несколько минут, цеплялся за плечи, льнул всем телом, оплетая собой — как только он один и умел. Иван отвечал на поцелуи, гладил плечи и спину, прижимал к себе похудевшее, незнакомое почти тело. Пушкин зачем-то отрастил нелепые бакенбарды, которые теперь щекотали лицо Ивана, и надо было привыкнуть заново, заново принять и присвоить его себе, позволить себе поверить, что это не сон, что это действительно Саша Пушкин, и его можно трогать, целовать, путаться пальцами в волосах, забираться ладонями под застиранную белую рубаху. — Француз, — лицейское прозвище выскочило само собой. Пушкин рассмеялся, сразу будто бы сделавшись на годы моложе, и шагнул назад, к постели. — Большой Жано... Пушкин сел на кровать, одним движением стянул с себя рубаху и опрокинулся навзничь. Иван тоже избавился от рубахи, хотя и с меньшей ловкостью, потому что дрожащие пальцы плохо слушались, подошел и опустился рядом. В дрожащих отблесках свечи Пушкин с его бакенбардами показался старше и почти чужим, но он отогнал ненужные сейчас сомнения и наклонился за поцелуем. На этот раз они целовались медленно и долго, узнавая друг друга после долгой разлуки. Иван охнул, когда Пушкин коснулся его паха — сначала несмело и тут же отдернул пальцы, но сразу вернул обратно, погладил, чуть нажимая, провел всей ладонью, легонько стиснул. — Ты... хочешь? Иван только и мог, что молча кивнуть: в горле пересохло, и он боялся, что голос не подчинится ему. Он распустил завязки на домашних штанах Пушкина, и тот с готовностью приподнялся, помогая стянуть их с себя. Несколько мгновений он просто любовался: обнаженный, распаленный, с горящими глазами, растрепанными волосами и гордо торчащим из черных завитков, налитым кровью фаллосом, Пушкин был прекрасен. — Масло... Или крем какой-нибудь, — хрипло сказал он наконец. — У тебя есть? — В ящике стола есть крем для рук. Только Жано... — даже в полумраке было видно, как густая краска залила его щеки. — Будь, пожалуйста, осторожен. У меня пять лет никого... Никого! Иван не выдержал и снова склонился, глубоко и нежно целуя послушно раскрывшиеся губы. Он не пожалел крема, щедро намазал себе пальцы. Пушкин широко развел колени, приподнял бедра, сам подаваясь навстречу. — Может, лучше... — Нет, Ванечка. Я видеть тебя хочу, лицо твое, глаза твои видеть. Чтобы запомнить... В горле опять стало сухо. Иван сглотнул и, как в воду с головой, опустился между раздвинутых коленей, забирая в рот горячий, пульсирующий фаллос и одновременно раздвигая пальцами сомкнутые стенки входа. Сладкий стон был ему ответом и наградой. Он дошел губами до самого низа и двинулся обратно. Палец проник внутрь, за ним второй. Иван готов был продолжать так — ему хватило бы того наслаждения, которое он дарил, стонов и невнятного бормотания, рвущихся наружу вздохов, пальцев, комкающих простыни, вздымающейся груди. Вкуса и запаха. Тесноты, обхватывающей пальцы. Но Пушкин потянул его за волосы, вынуждая поднять голову. — Хочу тебя, Большой Жано. Иди ко мне. Иван глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Внутри все пылало, сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот разлетится на куски, в паху ломило от желания. Пушкин еще шире развел колени и сам подсунул себе под зад подушку, а потом осторожно обхватил иванов уд рукой, направляя в себя... Был он такой узкий, такой горячий, так сладко было входить в него с нарочитой медлительностью, видя, как белые острые зубы закусывают нижнюю губу, как трепещет впалый живот его, как запрокидывает он голову и тяжело, часто дышит, принимая Ивана целиком. Он двигался короткими, ровными толчками, то и дело замирая, чтобы полюбоваться распростертым под ним телом. Гладил раскинутые ноги, склонялся за поцелуем и снова толкался внутрь. Надо было растянуть это наслаждение — запретное, почти позабытое за время вынужденной их разлуки, и поэтому Иван не позволял себе спешить, как ни туманило голову желанием, как ни отзывались внутри стоны и вздохи Саши, а тот гладил его плечи, царапал спину, сжимал бока коленями. Понимая, что надолго выдержки все-таки не хватит, Иван просунул руку меж их сплетенными телами, поймал ладонью мокрый жаркий уд, принялся водить вверх и вниз в такт своим толчкам. — Ва... Ванечка... Пушкин выгнулся в пояснице — того и гляди, переломится! — и с криком излился на пальцы Ивана, и тот через несколько мгновений последовал за ним. Иван опустился на тесную постель рядом с Пушкиным, прижал его к себе, накрыл их обоих одеялом. Усталость накатывала волнами — бессонная ночь, дорога, теперь еще это, — но он упрямо боролся с ней, не желая терять ни мига. — Я знал, что ты приедешь, — негромко сказал Пушкин, уткнувшись лицом ему в шею. — Чувствовал, понимаешь? Был у соседей днем... у них две дочки, и я у них бываю иногда... Не ревнуй только, хорошо? Они миленькие такие барышни... — Не буду. — И потом меня что-то как сорвало с места. Как будто мне обязательно надо вернуться сюда в Михайловское, как будто что-то важное должно случиться... Вот что это было, Ваня? — Предчувствие, — Иван усмехнулся. — Ты же веришь в предчувствия, Саша? Саша рассмеялся щекотно и затих, легко водя пальцами по груди Ивана. Желтая круглая луна заглядывала в оконце, разгоняя ночную темень, и больше всего на свете Ивану хотелось, чтобы утро никогда не наступило.