Фреска

Воздух в холле особняка был прохладным и обладал сложным ароматом — тонкие ноты старого дерева, воска для полировки, букета белых лилий в напольной вазе из черного мрамора и чего-то неуловимого, пряного, что витало из глубин дома. Ки Хун замер на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке. Его взгляд скользил по высоким потолкам с лепниной, по темным масляным полотнам в золоченых рамах, изображавшим библейские и мифологические сцены, по бесшумным коврам, поглощавшим каждый звук. Это была не просто роскошь. Это была насмотренность, вековая традиция, подавляющая своим безмолвным авторитетом. — Добро пожаловать, маэстро Сон. Голос прозвучал как ласковый удар смычка по струне. Из полумрака коридора появился Хван Ин Хо. Он был воплощением невозмутимой элегантности в костюме цвета антрацита, сшитом так безупречно, что он казался второй кожей. Ткань мягко ловила свет, подчеркивая линию плеч и идеальную посадку пиджака. Каштановые волосы, уложенные с математической точностью, и спокойное, почти скульптурно прекрасное лицо. Лишь глаза, темные и невероятно проницательные, живо следили за реакцией гостя. — Доктор Хван, здравствуйте, - Ки Хун улыбнулся, слегка смущенно поклонившись. Его собственные вьющиеся волосы были собраны в низкий хвост, а на нем был его лучший, но все же простой по сравнению с нарядом хозяина, темно-синий костюм. — Прошу, проходите. Я рад, что вы смогли найти время перед выступлением, - Ин Хо жестом пригласил его внутрь. Движения мужчины были плавными, экономичными, лишенными суеты. Он наблюдал, как высокий музыкант с мягкими, добрыми чертами лица и выразительной талией осматривается с любопытством ребенка, впервые попавшего в музей. Это было восхитительно. Они прошли в просторную гостиную, где уже были расставлены высокие стулья для небольшого камерного оркестра. В воздухе здесь пахло старыми книгами и политурой. — Пожалуйста, располагайтесь. При необходимости мои люди помогут со всем, что потребуется, - сказал Ин Хо, указывая на двоих бесшумно двигавшихся официантов в белых перчатках. — Спасибо, все прекрасно, - Ки Хун отстегнул футляр, который нес с собой, с почти религиозным благоговением. Его большие, выразительные карие глаза загорелись. Из бархатного ложа он извлёк свою флейту. Он повертел ее в руках, проверяя соединения, проводя пальцем по клапанам, поднося к губам, чтобы проверить дыхание. Он полностью погрузился в этот ритуал, забыв на мгновение о роскоши, окружавшей его. Он был в своей стихии. Ин Хо наблюдал за ним с клиническим, но жадным интересом. Он видел не просто музыканта, проверяющего инструмент. Он видел душу, полностью открытую в своем призвании. Чистую, ничем не замутненную эмоцию. Это было редкое лакомство. — Искусство сохранения и извлечения идеального звука… Это сродни алхимии, не находите? - мягко начал Ин Хо, приближаясь. Его туфли бесшумно ступали по паркету. — Превращение бездушного металла и дерева в носитель чистейшей эмоции. Вы, музыканты, современные Пигмалионы. Ки Хун взглянул на него, и его лицо озарила новая, живая улыбка. Он был разговорчив и обожал, когда проявляют интерес к его делу. — О, это точно! Особенно с духовыми инструментами. Здесь всё — алхимия: твое собственное дыхание, температура, даже малейшее изменение влажности… Это диалог. Ты отдаешь ему часть себя, а он тебе — свой голос. - Он засмеялся, и звук был ясным и мелодичным, как его флейта. — Это же можно сказать и о кулинарии, верно? Превращение простых ингредиентов в нечто возвышенное. Я слышал, вы сами готовите для своих ужинов. Ин Хо склонил голову в почтительном жесте. — Верно подмечено. И в том, и в другом процессе важна безупречность сырья. Нельзя создать шедевр из посредственного материала. Будь то нота или вкус, он должен быть идеальным, иначе это профанация. - Его взгляд стал тяжелее, глубже. — Искусство, лишенное страсти, — это просто ремесло. А страсть… она всегда требует жертвы. Непременной жертвы. Как в истории об Икаре: чтобы взлететь к солнцу, нужно быть готовым к падению. Или в истории Авеля, чья жертва была принята благосклоннее, ибо была чище и искреннее. Ки Хун слушал, слегка наклонив голову. В словах психиатра была странная, гипнотическая убедительность. Он говорил о высоких материях, и это резонировало в душе музыканта. — Вы знаете, я никогда не думал об этом в таком ключе… Но да, чтобы сыграть по-настоящему проникновенно, нужно отдать всего себя, без остатка. Это своего рода жертвоприношение, да, - задумчиво произнес он. Ин Хо улыбнулся. Улыбка была безупречной, но до глаз так и не дошла. Он питался этой искренностью, этой готовностью к эмоциональному саморазоблачению. Это было богаче любого вина. В это время слуги начали накрывать стол. Серебряные крышки, под которыми дымились изысканные блюда, тяжелый фарфор, хрустальные бокалы, ловящие свет от массивной хрустальной люстры. Картина напоминала полотна эпохи Возрождения, изображавшие пиры римских патрициев — «Брак в Кане» или «Пир у Симона Фарисея». Изобилие, доведенное до степени священнодействия. Ин Хо провел рукой по воздуху, указывая на стол. — Как раз о кулинарии. Поскольку гости еще не все собрались, не откажите в удовольствии первым оценить одно из блюд. Аппетит к музыке должен подкрепляться и более земной пищей. - Он подвел Ки Хуна к столу и знаком велел одному из официантов принести тарелку. Тот принес небольшое блюдо, на котором покоилось нежное суфле румяного цвета, украшенное трюфельной стружкой и микро-грином. Аромат был божественным — насыщенным, глубоким, с сложным букетом. — Попробуйте. Это мое новое творение. Рецепт… очень старый и проверенный, - сказал Ин Хо, его голос был бархатным, почти ласкающим. Ки Хун, будучи по натуре доверчивым и не желая показаться невежливым, с благодарностью взял тарелку. Он взял вилку, отломил кусочек и поднес ко рту. Текстура была невесомой, воздушной, а вкус… непохожим ни на что, что он пробовал прежде. Богатым, бархатистым, с глубокими нотами дичи и чего-то неуловимого, почти металлического, что придавало невероятную глубину. — Это… это восхитительно, доктор Хван! - воскликнул он искренне. — Я никогда не ел ничего подобного! Это что, оленина? Ин Хо следил за каждым микровыражением на его лице с интенсивностью хищника. — Нечто… более эксклюзивное. Можно сказать, специальное мясо. Я рад, что оно вам нравится. Искренность — лучший комплимент для повара. Ки Хун доел лакомый кусок, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу. Он был очарован атмосферой, гостеприимством, интеллектом хозяина. Но в самый разгар этой идиллии его взгляд случайно встретился с взглядом Ин Хо. И в этих темных, бездонных глазах он увидел нечто, от чего по спине пробежал ледяной холод. Это был не просто интерес или гостеприимство. Это был взгляд коллекционера, созерцающего новый, исключительный экспонат. Взгляд, в котором была бездонная пустота, прикрытая безупречными манерами и умными речами. Взгляд, в котором читалось знание чего-то ужасного и невыразимо древнего, знание, которым он наслаждался в одиночестве. На секунду Ки Хуну показалось, что он видит не психиатра, а режиссера, наблюдающего за разворачивающимся по его сценарию спектаклем. И в этом спектакле он, Сон Ки Хун, играл определенную, очень важную роль. Он замер с вилкой в руке, и улыбка медленно сползла с его лица. Но затем Ин Хо моргнул, и выражение его глаз смягчилось, стало обычным — умным, немного ироничным, но человечным. Он сделал легкую шутку о сложности идеальных трюфелей. И момент прошел. Рационализм взял верх. «Показалось, — мгновенно убедил себя Ки Хун. — Он просто очень проницательный человек, усталость после дороги, игра света». Он отмахнулся от внезапного страха, как от назойливой мухи, снова нацепив улыбку на лицо. — Невероятно, - повторил он, уже почти убедив себя, но странный привкус — не на языке, а глубоко в сознании — остался. Ин Хо, уловив эту мгновенную борьбу, эту крошечную трещину в доверчивой натуре музыканта, внутренне улыбнулся. Охота была тем слаще, чем чутче была добыча. — Теперь, маэстро, - произнес он, и его голос вновь зазвучал как самая нежная музыка, — когда вы подкрепились, может быть, вы подарите нам немного искусства? Я слышал, вы неподражаемы в исполнении Баха.