Под звон колокола

Под Звон Колокола

Пыльная тропинка вилась вдоль края рыночка – этого жалкого скопления ветхих лотков и понурых фигур. Воздух гудел от приглушенного торга, смешанного с запахом подгнивших овощей, дешевого табака и безнадеги. Местные, лица которых давно слились с цветом выгоревшей на солнце мешковины, безучастно копошились, пытаясь выжать хоть грош из скудного товара. Я шел, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, чувствуя на себе тяжесть этого места, этого дня. И вдруг – звон. Чистый, ледяной, режущий тишину пополам. Он шел откуда-то сверху, с центральной площади, где стояла старая колокольня. Раз – два – три… Ровно, мерно, неумолимо. Сердце сжалось в ледяной комок. В нашей деревне колокол звонил только в двух случаях: когда души ликовали на празднике, или когда одна душа навсегда покидала этот скорбный мир. Праздника сегодня не было. Как по невидимой команде, рыночная тишина сменилась тревожным гулом. Фигуры у лотков зашевелились, заворочались. Кто-то крестился, кто-то бросал товар, кто-то просто замер, вглядываясь в сторону звона. Поток людей – медленный, но неуклонный – начал стекаться по улочкам к центру, к источнику этого скорбного звона. Они шли, потому что так положено. Потому что надо узнать, по кому звонили. Потому что смерть – единственное событие, которое еще собирало всех вместе. А я… я развернулся и пошел прочь. Быстро. Почти бежал, спотыкаясь о неровности тропы. Каждый удар колокола вонзался в виски, отдавался эхом в пустоте под ребрами. Я знаю этот звон как собственное дыхание сейчас, затравленное и частое. Знаю, для кого он льется в этот серый воздух. Знаю, как он смеялся – громко, заразительно, закинув голову, так что солнечный зайчик прыгал на стене сарая. Знаю, как он плакал – тихо, отвернувшись, сжимая кулаки, чтобы никто не видел дрожи в плечах. Знаю его любимую чашку – ту самую, с отколотой ручкой и синими цветочками по краю. Знаю, как он морщил нос от запаха полыни и как его глаза светились при виде первых весенних подснежников. Знаю, как он злился – молча, сжигая все вокруг ледяным взглядом. Знаю звук его шагов на крыльце, знаю его любимую скамейку под окном, знаю каждую бороздку на его руках от тяжелой работы. Знаю все. Каждую мелочь, каждую тень на его лице, каждую интонацию. Знаю его – того, кого сейчас оплакивает колокол, чье тело завтра опустят в сырую землю. Рядом со старым дубом. Тем самым дубом, под сенью которого прошло наше детство, где мы строили шалаши из веток, прятали «клады» из стекляшек и мечтали о морях, которые никогда не увидим. Где он впервые признался, что боится темноты, а я – что ненавижу одиночество. Под тем самым дубом, где корни наши, казалось, сплелись так же неразрывно, как наши судьбы. Я бежал от звона, но он настигал меня, впивался в мозг. И вместе с ним накатывала волна такой острой, такой животной боли, что перехватывало дыхание. Я любил его. Любил той самой простой и сложной любовью, которая не нуждается в именах. Любил всем, что было во мне хорошего и плохого. А еще… еще я ненавидел себя. Ненавидел за это всезнайство, за эти бесчисленные, острые как осколки воспоминания. За то, что каждое из них сейчас вонзалось в сердце, превращая горе в пытку. За то, что знал его – настоящего, живого, смеющегося и плачущего – и не смог… не смог удержать. Не смог предотвратить этот звон, этот путь к дубу, эту пустоту, что теперь навсегда поселилась под ребрами. Тропинка вывела меня за деревню, к полю. Колокол доносился сюда приглушенно, но все так же неумолимо. Я остановился, оперся о холодный ствол березы и, задыхаясь, сжал кулаки. Завтра – дуб. Завтра – прощание. А сегодня… сегодня только этот звон и ненависть к себе за то, что знал слишком много. За то, что любил слишком сильно. За то, что теперь все это знание и любовь превратились в невыносимую тяжесть, которую мне предстоит нести одному, под мерный звон колокола, оплакивающего его.