Сашка

***

      Полумрак в больничных коридорах, пропитанных запахом лекарств; отдаленные звуки перекладывания мед.оборудования с места на место; приглушенный писк аппаратов, доносящийся откуда-то из глубины — все это неизбежно возвращало его на несколько месяцев назад, когда он был прикованным к больничной койке и не знал, что будет дальше. Да, тогда холодели кончики пальцев, бил сильнейший озноб, и хотелось, закрыв глаза, забыть обо всем, как о дурном сне.       Но сейчас находиться в больнице оказалось страшнее. Если несколько месяцев назад пациентом был он сам, то сейчас эту роль играла Александра. Его Сашка. За свой организм, вполне в предсказуемых обстоятельствах, Борис ответить мог, а за её — увы. Слишком много расследований, слишком много стресса, слишком много сладкого. —Держи. —к майору подошла теща, Маргарита Яковлевна, и протянула пластиковый стаканчик с горячим кофе, —А то у тебя такое лицо…       Борис поднял на неё глаза, полные растерянности, но ничего не сказал. О каком лице могла идти речь? Сашу, его Сашу, сейчас экстренно оперируют, а он ничем не может помочь. Руки связаны, и остается полагаться только на чужие манипуляции. Это странное чувство, злости и обиды на весь мир, грызло Бориса изнутри. —Когда я на ногах-то еле стоял, Саша меня чуть ли не на руках носила. —глухо протянул Борис, потирая руку. Он обращался больше к пустоте, нежели к теще. —Думаешь, в операционной ты бы сейчас ей помог? —Помог, не помог… Какая теперь уже разница!       Маргарита Яковлевна тоже нервничала. И чем больше она это показывала зятю, тем сильнее начинал ерзать на месте Борис. Если так переживает женщина, сама когда-то пережившая нечто похожее, то картина явно неутешительная.       Ещё сегодня утром в их новой квартире на берегу бухты все было хорошо. Как всегда. Саша, беззащитная и ещё больше, чем обычно, рассеянная, выбирала, какое из пирожных ей съесть на завтрак, просила помощи, чтобы подняться с кровати, и не думала о том, что уже в течение суток станет мамой.       А сейчас они с тещей сидели в приемном отделении родильного дома, пока Сашу оперировали. Раньше срока, экстренно. Что могло спровоцировать отслойку плаценты, никто пока что не знал. Врачам некогда было объясняться с волнующимися и суетящимися родственниками. —Я понять не могу, что случилось-то за то время, пока меня дома не было? —Борис повернул голову к теще, и по её взгляду понял, что она о чем-то знает.       Маргарита Яковлевна специально прилетала из Москвы неделю назад по просьбе зятя, оказавшегося таким заботливым мужем для её настырной и порой невыносимой дочери. И то, что она сегодня оказалась рядом, пришлось очень кстати. —Сане звонил этот, —Маргарита Яковлевна запнулась, как будто обдумывала: говорить или нет, —который сначала ухлестывал за ней, а потом бросил. Подонок тот. —Иноземцев? —Борис поднялся на ноги, нерезко(травма полугодовалой давности все еще давала о себе знать редкими болями в спине и корпусе, усиливающимися при волнении), но уверенно, —И что он хотел?       Откуда-то из блока операционной донесся отдаленный грохот. Оба ночных посетителя больницы дернулись, но ничего не предприняли. Бессмысленно. —Знаешь ли, Санька со мной что-то не поделилась подробностями их разговора. —Маргарита Яковлевна внимательно проследила за движениями зятя и поняла, что его беспокоит та рана, —Болит?       Но сам Борис этой раны не замечал. Даже научился игнорировать боль и уже вышел на службу. Напоминали о том ужасе только шрамы от оружия. Пули он получил в день несостоявшейся свадьбы, но сейчас Борис им был даже рад. Главное, что тогда все обошлось. Обошлось для Саши. Если бы ещё раз пришлось пережить тот день, то Борис опять бы выбрал выйти в первую линию огня, лишь бы его беременная(о чем он на тот момент ещё не знал) Саша не пострадала. —Маргарита Яковлевна, а Саша ничего ему не говорила про ребёнка? —взгляд тещи ему не понравился, и он уточнил, —Вдруг она… Она не могла передумать?       Женщина недовольно вздохнула, мол «опять двадцать пять», и обвела глазами мрачный больничный коридор. —Борь, какое сегодня число?       Майор неохотно поднял руку и посмотрел на циферблат часов, подаренных женой совсем недавно. —Уже пятнадцать минут, как третье июня. —ответил теще мужчина и, задумавшись, замолчал. Третье июня.       Наступил его день рождения. До которого сейчас явно не было дела. —Этот ребёнок даже рождается в твой день рождения. И ты всё ещё думаешь, что Санька могла передумать?       Борис молча сел на место и ещё раз бросил взгляд на циферблат. Да, это его ребёнок.       Через несколько минут из операционного блока показался крупный силуэт в белом халате, заставивший обоих ожидающих подняться на ноги и пойти навстречу. В этот момент стало страшнее, чем до того, как вышел врач. —Мальчик. Два восемьсот, сорок девять сантиметров. Слабенький, но здоровый. —улыбаясь, протянул уставший доктор, —Поздравляю, папа.       Врач протянул Борису руку, и тот замялся. Информация в голове матерого ФСБшника укладывалась с трудом. —Меня? —Ну, Вы же папа, Борис Петрович, а не я. —по-доброму смеясь, хлопнул майора по плечу врач и, предвидя следующий вопрос, добавил, —Во время операции возникли некоторые трудности, но сейчас с Вашей супругой уже всё в порядке. Организм у Александры крепкий, поэтому можете не беспокоиться.

***

      Пускать посторонних в реанимацию в этой больнице не приветствовалось. И обычно не помогали никакие уговоры, даже презенты оставались бессмысленными. Но для майора ФСБ Ненашева и подполковника Кушнир сделали исключение.       Борис остановился у двери в реанимацию и глубоко вдохнул. Как Саша могла все это выдержать несколько месяцев назад? —Иди. Саша на тебя наручники сейчас не наденет. —дотронулась до его плеча теща, чуть пихая вперед.       Толкнув дверь, Борис вошел в палату реанимации. Александра лежала на высокой кровати, бледная, совсем обессиленная. На ее лбу блестела тонкая испарина, а веки были опущены. Рядом с кроватью стояла пустая люлька. —Сашка… —голос Бориса был таким приглушенным, что он сам себя едва слышал.       Он подошел ближе, не в силах оторвать взгляд от родных черт лица, и присел на корточки возле койки.       Александра медленно подняла веки, ее глаза, затуманенные болью и усталостью, встретились с его. В них не было прежней улыбки, лишь глубокое, безмерное истощение. —Борь… Ты видел?       Борис кивнул, ощущая, как в горле встает ком. —Да. Мальчик. Два восемьсот. —майор хотел сказать больше, рассказать о том, что ребенок здоров, но слова застряли где-то на полпути.       Борис невыносимо хотел обнять ее, но видел, как жена старалась дышать ровно, как каждый лишний вздох, кажется, давался ей с трудом. —Ты такая молодец, Сань. —Мне его не дали. —прошептала Александра, и по ее щеке скатилась одинокая слеза, оставляя влажный след на бледной коже. —Я не видела Мишеньку…       Борис почувствовал, как внутри него поднимается волна разных чувств, но он тут же подавил ее. Сейчас было не время для эмоций. Он осторожно взял ее руку, ощущая, как хрупки ее пальцы. —Тебе нужно отдохнуть. Я... я видел его. Он здоров. И очень на тебя похож. —майор солгал, вспомнив лишь о параметрах, но хотел, чтобы жена успокоилась.       Саша слабо кивнула, закрывая глаза. Ее дыхание стало более ровным, но усталость по-прежнему владела ею.       Он смотрел на нее, на ее хрупкое, измученное тело, и понимал, что эти слова, это тихое подтверждение, сейчас важнее всего. Он не мог обнять ребенка, не мог разделить с ней радость первого взгляда, но он мог быть рядом, поддерживать, давать надежду. —С днем рождения, пап. —Ты сделала мне самый лучший подарок. —Борис прижал её кисть себе ко лбу и почувствовал, что по щеке покатилась грубая слеза.       Саша слабо улыбнулась, и эта улыбка, несмотря на всю усталость, была для Бориса дороже всего на свете. В этой тишине, в этой полумгле палаты они оба чувствовали прикосновение новой жизни, которая только начиналась…