Благословенные

В комнате сумрачно и тихо. На стене совсем тихо тикают часы, снаружи слышно стрекотание каких-то насекомых, а яркая Луна, что своим тусклым светом освещает силуэт человека, сидящего на коленях прямо напротив окна, возвышается над ночным лесом, оповещая всех о том, что это её время. Дверь комнаты открывается с тихим скрипом, впуская в помещение маленькую дорожку света из коридора. Огонь свечи в руках вошедшего слегка подрагивает, словно от ветра, и сразу вокруг становится светлей, будто всходит маленькое солнце. Тихое: «Хён, что ты делаешь?» остаётся без ответа, и пришедший некоторое время просто стоит в дверях, не решаясь мешать и наблюдая за тем, как вожак, склонив голову, будто в подчинении, бормочет что-то неразборчивое даже для слуха оборотня. Когда Чан поднимается, то отряхивает колени от невидимых пылинок и оборачивается, встречая пришедшего мягкой улыбкой. Свечка, до этого крепко удерживаемая длинными пальцами, опускается на небольшой комод у кровати, и огонь на ней снова колышется, пока тот, кто принёс её сюда, отвлекается на крепкие объятия, окутанный теплом и аурой старшего. Бан тихо, чуть хрипло смеётся, ерошит чужие отросшие волосы и нежно целует младшего в щёку, пока тот по привычке немного кривляется. — Почему ты ещё не спишь, детка? — Я могу лечь с тобой сегодня? — Конечно, Нини. Чан задувает свечу и быстро раздевается привычно до белья, а Чонин остаётся только в шортах. Они заваливаются на постель, крепко прижимаясь друг к другу, и какое-то время Бан просто шумно дышит в чужую шею, опаляя ее горячим дыханием, будто собирая запах своего щенка. Они были вместе, всей стаей, весь день, потому что никаких важных дел сегодня не было, однако внутренний волк вдруг отчаянно захотел почуять, что Ян всё ещё здесь. Младший лишь улыбается куда-то в темноту, прикрывая глаза, и перебирает тёмные прядки чужих волос, ненавязчиво давая старшему понять, что всё в порядке. — Что ты делал там? — почти шёпотом спрашивает Чонин, когда Чан удовлетворённо выдыхает, отрываясь от шеи лишь настолько, чтобы устроить голову на плече младшего. — Молился — лишь отзывается старший, сильнее прижимаясь к чужому тёплому телу. — Молился? — Ян звучит искренне удивлённым, что вызывает улыбку — и… часто ты это делаешь? — Временами. Знаешь, иногда накапливается и нужно поделиться. — Можешь делиться с нами… — Это немного другое, детка. Я знаю, что могу рассказать вам всё, правда. Но есть вещи, которые мне просто нужно высказать, не получив ответа. — О чём ты просил? Чан на это лишь качает головой еле заметно, слегка улыбаясь. Всё то, о чём он просил, что высказывал и за что извинялся, навсегда останется только между ним и Луной. Иногда Чан правда делает что-то, о чём позже сожалеет. Или иногда происходит что-то, что вызывает сожаление. Есть вещи, которые парень не хочет разглашать не потому что скрывает, а потому что сожалеет о том, что они произошли и он не предотвратил их. Прошло очень много лун с тех пор, как они официально стали стаей, и за это время случилось много всего, что оставило свои следы. Сегодня, разговаривая с Луной впервые за несколько месяцев, Чан просил о прощении.

***

В их доме никогда не было подобной смеси эмоций: злость, обида, страх и непонимание. С момента, как входная дверь оглушительно хлопнула, выпустив на улицу разъяренного вожака, прошло около трёх часов. Он обратился в большого волка и сбежал в лес, куда-то далеко-далеко от родного дома, оставив позади себя горький след от сказанных в порыве эмоций слов. Он ушёл туда, где не слышно тихих всхлипов, не видно обиды и боли в родных глазах. Туда, где нет никого, кроме собственных мыслей. Однако за это время слёзы не утихли, а вопросов стало только больше. Чан возвращается домой около полуночи, но, как и ожидает, никто не спит. Все щенки собрались в гостиной, и как только входная дверь открывается, разговоры затихают будто по щелчку, погружая дом в напряжённую тишину. Бан поджимает губы, нервно теребит пальцы, и практически бесшумно проходит в гостиную, точно уверенный, что каждый его шаг слышат абсолютно все. Сердце сильно болит от представшей перед глазами картины: Феликс жмётся к Чонину, пряча заплаканное лицо в изгибе его шеи, пока молодой альфа крепко обнимает его, поглаживая по спине. Тихо хлюпающий носом Джисон утешающе обнимает Сынмина, чьи печальные глаза скрываются в плече Минхо, который прижимает к себе их обоих и поднимает взгляд на вожака сразу же, как тот появляется в комнате. В этом взгляде Чан видит недобрые искорки и против воли ёжится. Хёнджин на коленях Чанбина слегка дрожит, пока Со что-то шепчет ему на ухо, успокаивая, хотя у самого руки чуть трясутся. Но на него никто не смотрит. Будто он чужой. Будто в миг стал ненужным. — Я… Объятия практически сбивают с ног, заставляя отшатнуться назад и по инерции обнять руками чужую талию. Светлая макушка маячит перед глазами, а рядом с ухом раздаются тихие всхлипы и какие-то неразборчивые слова, которые быстро превращаются в кашу. Чан несколько секунд стоит, словно статуя, а потом прижимает Феликса к себе ещё крепче, будто отчаянно, будто тот прямо сейчас оттолкнет безразлично, с глубокой обидой и неприязнью во взгляде, хотя тот лишь целует беспорядочно шею, бормоча что-то о том, как сильно волновался. — Прости меня… Прости, пожалуйста, детка… Хён такой ужасный… Феликс лишь мотает головой, буквально душа в объятиях. Остальные тоже подходят: медленно, будто тягуче, собираются в общий ком из рук, всхлипов и судорожных извинений, прижимаясь друг к другу крепко-крепко, снова восстанавливая баланс. Чан целует каждого куда попадется, пока они целуют в ответ, проглатывая его извинения за несдержанность и пылкость, за то, что сорвался на них, хотя не имел на это права. Тихий, сбивчивый шёпот гуляет в их кругу, пока Чан привычно считает своих щенков по головам, и в мыслях с холодным страхом замирает цифра «6». Минхо не подошёл. Минхо всё ещё сидит на диване, прожигая таким взглядом, от которого по коже ползут неприятные мурашки. Чан кусает губы, когда встречается с ним глазами, и громко сглатывает, когда тот наконец встаёт. Ли не спешит присоединяться: он просто стоит, будто в ожидании того, когда этот хаос чуть уляжется, и он сможет подойти к вожаку вплотную. Чан точно видит, знает чего он хочет, поэтому мягко, но настойчиво выбирается из кучи рук, чувствуя себя обнаженным и очень уязвимым перед чужим взглядом. Минхо хмыкает тихо и медленно подходит ближе: его движения плавные, будто тягучие и обманчиво нежные, когда он невесомо опускает ладонь на щёку старшего, поглаживая кожу большим пальцем. Чан смотрит в его глаза и правда не может понять, что именно видит в них, настолько там много всего, и уже собирается начать извиняться, как щёку вместо нежных поглаживаний обжигает сильный удар. Щенки вздрагивают, издав звуки, похожие на шокированные вздохи, смотрят удивлённо и с напряжением, так и не расцепившись до конца. Их глаза расширены, в эмоциях отчётливо чувствуется волнение, сердца бьются чуть быстрее обычного, пока Бан крепко сжимает челюсть и кулаки, на секунду прикрыв глаза, а Минхо просто смотрит на него долго и внимательно, будто ожидая реакции. На его лице не дрогнуло ничего, не появилось ни единой эмоции, кроме холодного спокойствия, почти безразличия. Потому что никто раньше не позволял себе подобные выходки в сторону Чана. Никто не смел так обходиться с ним и оставаться безнаказанным. Потому что пощёчина вожаку, ещё и на глазах у всей стаи — это унижение. В комнате всё будто замирает, ощущается как затишье перед бурей, и это напряжение, словно перед важным прыжком, при желании, можно резать когтями. Но буря не наступает. Не случается и прыжка. Потому что Чан лишь молча опускает голову в подчинении, будто перед ним его альфа, его вожак, которому он обязан подчиняться, и шепчет тихое «Мне жаль». Он не рычит, больше ничего не говорит, не поднимает голову, будто не в силах посмотреть в глаза напротив, а просто ждёт своего приговора от человека, который по статусу в стае стоит ниже, чем он. Он ощутимо дрожит, и глупые мысли о том, что его больше не примут, не простят, отвергнут, потому что он плохой альфа, плохой вожак, роятся в голове словно назойливые мухи, мешая нормально соображать. Однако он сделал очень больно своим щенкам и должен ответить за это. Когда чужие руки окутывают с обоих сторон, Чан практически всхлипывает от облегчения. Минхо обнимает его за шею так, будто хочет защитить, будто Чан меньше и слабее, а Ли тот, кто готов быть для него крепостью. Бан мелко дрожит в его руках, утыкаясь носом прямо в шею, и все эмоции, всё то, что осталось невысказанным ранее и то, что так глупо слетело с языка в порыве злости, все тяжёлые мысли выливаются в маленьких солёных капельках, что стекают по щекам. Минхо мягко гладит широкую спину, все так же молчит, когда зарывается в волосы на затылке, слегка дёргая кудрявые прядки, будто отвлекая от раздумий и чувства вины, а потом отстраняется совсем немного, лишь чтобы глаза в глаза прошептать тихое: — Всё хорошо, альфа. Ты снова дома.

***

Чан знает, что стая простила его за это. Простила за незаслуженную злость, за необдуманные обидные слова, за то, что нарычал на них, прекрасно зная, как это влияет. За то, что сорвался на них, хотя не должен был, насколько бы тяжёлым ни был день. Спустя время, благодаря своим щенкам, Чан и сам простил себя. Но вожак не уверен, простила ли его Луна. Ещё, стоя на коленях в уважительном поклонении, Бан просил о защите.

***

Когда из глубины леса раздается вой, от которого дрожат стёкла в доме и посуда на полках, внутри всё с грохотом обрывается, потому что это не просто вой. Он не похож на тот, что вырывается, когда нашёл хорошую добычу или тот, когда в погоне за очередным кроликом случайно заблудился в трёх соснах. Он пропитан болью и страхом. Это зов о помощи. Сегодня на охоту пошли Феликс, Джисон и Чонин. Они привычно позавтракали, обняли всех на прощанье, позволив Чану держать себя в кольце своих крепких рук немного дольше, чем нужно. Вожак всегда так делает, когда кто-то уходит надолго, будто старается насытиться запахом щенков, чтобы его хватило до их возвращения. Они скрылись в лесной чаще слишком быстро, исчезнув за бесконечным массивом деревьев, и не подавали никаких сигналов около двух часов, пока лесную глушь не пронзил вой. Чан с уверенностью может сказать, что воет Джисон. Вожак подрывается с насиженного места на диване так резко, что на секунду темнеет в глазах. Краем глаза замечает, как на лестнице, ведущей со второго этажа, замирает в замешательстве Хёнджин, как на него с беспокойством смотрит Сынмин, как Чанбин рядом дёргается, откладывая книгу, слышит как Минхо роняет на кухне что-то из посуды в раковину. Со смотрит на вожака несколько секунд прежде, чем Чан, сказав лишь короткое: «Я разберусь, из дома ни ногой», вылетает на улицу, на ходу обращаясь в волка. Чан бежит так быстро, как не бегал уже давно. По ощущениям, парни ушли не так далеко от дома, и волк, тщательно вынюхивая их следы, направляется на север, минуя деревья, кусты и возможную добычу в виде нескольких достаточно упитанных зайцев, до тех пор, пока не слышит голоса и учащенные сердцебиения. Щенки находятся на небольшой поляне между деревьями, окружённые дикими жёлтыми цветами и редкими бабочками. Они столпились в кучу у большого дуба, тень от которого укрывает их от палящего солнца, и что-то бормочат, суетясь вокруг Джисона, который с болезненно бледным выражением лица сидит у самого ствола, опираясь на него спиной. Чан обращается в человека только тогда, когда все щенки замечают его. Хан жалобно скулит, смотря своими глазами-бусинками, пока остальные двое выглядят слегка растерянно, будто не знают, как именно помочь. Бан подходит ближе, и Феликс сразу двигается чуть в сторону, чтобы старший мог оказаться прямо напротив Джисона и понять что случилось. Чан присаживается на колени, заглядывая в подрагивающие от боли и не пролитых слёз глаза младшего, и понимает что произошло только тогда, когда опускает взгляд ниже, на его ноги, чуть щурясь от блеска серебряного капкана на правой лодыжке. — О, детка… — поджимает губы вожак, чувствуя внутри кипящую злость на чёртовых охотников — как же ты так?.. Капкан явно сделан из чистого серебра. Они уже находили несколько таких же в лесу, однако самих охотников ещё не встречали. Оно и к лучшему, потому что неизвестно чего ждать от людей, которые так бесчеловечно и жестоко могут калечить других. Нога Джисона выглядит действительно болезненно и сильно кровит, пока при малейшем движении парень скулит о того, что железные зубцы сильнее впиваются в кожу. — Эй, смотри на меня, Хан-и… — мягко говорит Бан, ловя взгляд чужих влажных глаз — мы тебя вытащим, детка. Смотри только на меня, ладно? Джисон судорожно кивает, и Чан ободряюще улыбается ему, переводя взгляд на Чонина. Ян будто без слов всё понимает, и хватается за края капкана, пока Феликс осторожно придерживает Хана, чтобы тот не сильно дёргался, если будет больно. Чан одним взглядом спрашивает готов ли он, и после утвердительного кивка говорит тихое «давай», после которого раздается приглушённый рык, затем звук ломающегося металла и облегченный вздох, смешанный со всхлипом. Джисон заваливается Чану в объятия и тихо скулит в его шею, пока старший мягко обнимает его, утешая. Чонин осматривает поврежденную ногу, с облегчением замечая, что кость задета совсем чуть-чуть, и всё быстро восстановится. Феликс подрывается с места, исчезая из поля зрения вожака, и вскоре возвращается с пучком каких-то трав, которые осторожно прикладывает к ране, чтобы остановить кровь. — Т-ш-ш, потерпи немного — тихо просит Ли, когда Хан дёргается и тихо рычит в плечо Чана. Вожак несильно покусывает его шею, немного отвлекая, и по его рукам, скрытым льнятой рубашкой, незаметно для остальных тянутся чёрные вены — почти всё. Джисон ожидаемо не может идти, поэтому забирается на спину Чана, когда тот обращается в волка. Парень утыкается носом в чёрную шерсть, вдыхая её терпкий, но такой успокаивающий запах, и обнимает старшего за шею, проваливаясь в лёгкую дрёму уже на середине пути. Феликс и Чонин несут каждый по кролику и куропатке, идя по бокам от вожака, будто охрана, и как только они оказываются на поляне перед домом, их тут же встречают остальные, помогая занести в дом добычу и спящего Джисона.

***

После этого случая Чан прочитал скучающим парням лекцию о том, что нужно делать если попались в капкан и как себя вести при встрече с охотником. Он старался чаще бегать на разведку в лес, чтобы быть уверенным, что новых угроз и ловушек нет, говорил щенкам не заходить за определенные границы территории во время охоты. Однако, как бы ни хотелось, вожак всё равно не мог постоянно быть с ними. Чан искренне верит, что Луна будет защищать его щенков. Последнее о чём молился Бан — это благосклонность.

***

На лес уже опускаются сумерки, покрывая привычный мир в загадочную темноту, когда Чан возвращается домой с очередного собрания Совета. Удивительно, но в этот раз всё прошло спокойно, без криков и упрёков, без споров на темы, которые были обсуждены уже тысячу раз. Но несмотря на это, Бан чувствует себя очень уставшим, когда открывает дверь, наконец попадая в родное тепло. Его не встречают, и если сначала это немного удивляет, то потом, стоит пройти в гостиную, становится понятно почему. Полусонные щенки, что развалились на полу в общей куче возле полыхающего камина, сдвинув к стене у окна диван и кресла, лениво машут ему ладонями и что-то почти неразборчиво мычат, смотря прикрытыми глазами. Иногда они устраивают нечто подобное, когда считают, что проводят вместе недостаточно времени, или скучают по теплу друг друга, или если кто-то чувствует себя не очень хорошо. На таких посиделках они чаще всего просто молчат, наслаждаясь компанией друг друга, и это действительно очень помогает наладить гармонию как самих парней между собой, так и их внутренних волков. Это уже как традиция, которая происходит регулярно пару раз в месяц, но сейчас это скорее второй вариант. Чан смеётся тихо так, любовно, наблюдая за тем, как Хёнджин с кряхтением пытается перевернуться, в попытке встать и подойти к нему, однако Сынмин, чья голова лежит на его плече и Чанбин, сжавший в крепкой хватке его худое бедро, против каких-либо телодвижений, поэтому лишь недовольно мычат в ответ, никуда не отпуская. Бан улыбается в ответ на нежность Хвана во взгляде, и несколько секунд просто смотрит на переплетение всех этих рук, ног, душ, пока наконец не подходит ближе, едва не наступив на пальцы Минхо. Ли ворчит недовольно, что он больше медведь, чем волк, на что старший смеётся тихо, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб. Он целует так каждого: кого в лоб, кого в щёку, кого в губы или висок, пока не добирается до последнего щенка, где силы покидают тело окончательно, и вожак просто ложится рядом с Феликсом, который тут же закидывает на него ногу и руку, расслабленно выдыхая в шею. — Как прошло собрание? — раздаётся негромкий голос откуда-то сбоку и Чан узнает в нём Чонина. — Спокойно на удивление — отзывается Бан между тем, как губы Феликса лениво целуют его собственные — сегодня мы спим здесь, да? — Ммм, мне нужно это, хён… — тягуче отвечает Ли-младший, стекая поцелуями куда-то на шею старшего — ты так часто пропадал в последнее время… То тут, то там, знаешь. — Знаю, детка. Но теперь я рядом. — Это так хорошо… Чан усмехается мягко, прижимая младшего ещё ближе, пока остальные тоже немного двигаются, чтобы быть ближе к вожаку. Сынмин перемещает голову с плеча Хёнджина на бедро Чана, пока сам Хван устраивается у него под боком, уткнувшись носом в грудь. Минхо обнимает Чонина, сам прижимаясь к боку Бана, который обхватывает их обоих, чувствуя в эмоциях только спокойствие и лёгкую усталость. Джисон прижимается к спине Чанбина, а тот устраивается щекой на другом бедре старшего, и Чан с трудом, слегка напрягая пресс, дотягивается до лохматой макушки Хана, мягко потрепав его волосы. И, если вдохнуть особенно глубоко, прислушиваясь к запахам в комнате, то можно с лёгкостью почуять нескрытую нежность и любовь. Чан не знает, сколько они лежат так, но многие уже засыпают, тихо посапывая и иногда что-то бормоча. Бан не спит, хотя мыслей особо никаких нет, и просто смотрит в потолок, чувствуя себя очень счастливым и спокойным. Пламя в камине слегка потухает, но его свет всё так же мягко обрамляет расслабленные лица, пока дрова потрескивают, приятно нарушая тишину. Когда Бан слегка поворачивает голову к окну, то сталкивается с Луной. Она заглядывает внутрь дома, тусклым светом освещая их всех, и это ощущается немного щекотно, будто по коже бегают муравьи. Чан смотрит на неё, кажется, бесконечно долго, пока она смотрит в ответ, будто оценивая его выбор, его решения и последствия, к которым они привели. Она сканирует вожака этой стаи внимательно и строго, потому что он её дитя, её творение, и она, как и любой родитель, действительно очень хочет гордиться тем, кого создала. Кажется, Луну всё устраивает, потому что в последний раз отразившись в карих глазах альфы, она исчезает за облаками, будто успокоенная, что всё идёт именно так, как нужно. Чан улыбается ей на прощанье, обещая делать всё, чтобы она им гордилась.

***

Тогда, лёжа в окружении своей стаи, своих щенков, Чан в очередной раз осознал, что он для них — сердце. Что он тот, кто собрал их когда-то и до сих пор делает всё возможное, чтобы никогда не отпустить. И сколько бы ещё трудностей и испытаний им не подкинула жизнь, кажется, Луна очень довольна им — как вожаком, как человеком и своим сыном — потому что освещает их дом каждую ночь, будто давая благословение. — Хён? Так о чём ты молился? — О том, что каждый день спасает мою душу.