morpho

Дима несколько часов трясся в душной старенькой электричке, разглядывая мелькающие деревья за окном. Щелкал четками по привычке, нервно прикусывал губы и старался не обращать внимания на редкие взгляды людей, не ожидавших нос к носу столкнуться со священником по пути через дремучие деревни и мелкие городки. Он выглядел как вырезанная из журнала картинка, криво пришпиленная булавкой к суровой сероватой реальности и не мог отделаться от зудящего под ребрами тревожного ощущения, преследовавшего его от вокзала всю дорогу. И чем дальше от дома, тем тяжелее становилось на душе. Душно, грязно и почему-то страшно. Обычно Дима не боялся. Он видел многое, а четки, что вертел сейчас в руках в попытке успокоиться, не раз отмывал от крови и грязи, но в этот раз тело словно сковало ледяным, пробирающим до костей страхом, и он не мог понять, почему. Будто этот случай был из ряда вон. Все остальные тоже нельзя было назвать обычными по человеческим меркам. Дима нередко снаряжался большим рюкзаком и отправлялся куда-то в глушь, туда, где чаще всего не оставалось ни единой живой души. Только мертвые. Часто он выбирался откуда-то из оврагов и старых могильников, избавлял людей от нежити, а нежить… тоже от чего-то избавлял. Помогал. Ведь  это тоже не жизнь — кошмарить людей и питаться падалью, кто же им поможет, кроме него? Пришлось помотать головой в разные стороны, чтобы избавиться от гнетущих мыслей, и поправить сползающую бандану. Дышать становилось тяжелее с каждым километром, словно воздух сгущался, а все вокруг приобретало грязно серый оттенок, от которого детали слипались в одну такую-то грязно серую кучу. Хотя, может, Диме только казалось. От непривычного волнения, ведь стоило несколько раз моргнуть, и морок спадал, цвета возвращались на место, только противная ноющая головная боль никак не хотела утихать, что бы он ни делал. Пара таблеток обезбола тоже не помогла, Диме оставалось лишь скрежетать зубами и беситься. Чем дольше он ехал, тем противнее становилось чувство, но спустя еще пару часов тряски ноги почувствовали твердую землю и стало значительно легче. В деревне по-летнему припекало, и под одеждой стало неприятно липко от пота. Высокие деревья не спасали, пока он пересекал бугристую дорогу с грязными следами пересохших луж. Сюда Дима уже один раз приезжал, в начале лета, а сейчас, под конец, был удивлен, как за пару месяцев из достаточно оживленной расширяющейся деревни — помнилось, когда он приезжал тогда, неподалеку в лесу даже что-то строилось — это место стало больше напоминать пустынное захолустье. Половина домов стояла брошенными, а в остальных, даже с машинами у ворот, стояла такая могильная тишина, что Диму передернуло. Его встретил коллега: мужчина почтенного возраста, в такой же рясе, уже седой и хмурый. Он внимательно оглядел Диму с ног до головы, особенно долго смотря на его бандану, и повел к маленькой часовне, деревянной, покосившейся от времени. — Дети стали пропадать, — чаю ему явно предлагать не собирались. —  Лесок тут небольшой, за день обойти можно, приезжали уже, с собаками искали, но никого не нашли. Что-то нечистое здесь. — Сколько пропало? — Дима и так понимал, что отправили его сюда не просто так. С обычной нежитью, душой неупокоенной  можно было справиться и без него, но раз вызвали, да еще срочно, дело было не так просто. — Трое неделю назад и еще двое позавчера домой не вернулись. Думали, может, от родителей убежали, но нет, никто их на вокзале не видел. А больше тут и идти некуда, не пешком же ушли. Обход деревни Диме ничего не дал. Ничего, кроме усилившейся в разы пульсирующей боли в голове. Жара сказывалась, что ли.  Ему выделили один из пустовавших теперь домов, старенький, но крепкий, один из тех, где жила пара пропавших недавно мальчишек. Две кровати, разбросанные книжки, какие-то старые машинки. Техника тоже была, два стареньких телефона, оставили, видно, до выяснения обстоятельств, а вот родители ночевали в полицейском участке, не теряли надежды отыскать детей. Кто же сбегает из дома без телефона? Глупость какая-то. Дима сел на пружинистую железную кровать и сосредоточился. Нет, третий глаз у него не открылся и следы, как в Ведьмаке, не появились. Только мир снова начал терять краски, сереть, распадаться на части, словно его пропустили через ретро-фильтр. Читал он где-то похожую историю. Но стоило прийти в себя, как все вернулось на круги своя, лишь так и осталось холодным и мрачным, а ведь здесь жили дети. Везде, где жили дети, была определенная атмосфера, только вот это помещение и вовсе жилым не казалось. Словно никто не ушел, словно какую-то часть из него просто… убрали. Дима прошелся по другим домам, ощущая тяжелое, сосущее под ложечкой чувство, будто что-то было неправильно. Пазл не сходился. Ему даже пришлось лечь на узкую детскую кровать, но ничего. Ни-че-го. И это страшно бесило. Может, это было даже не для него дело. Поищут малых, может, выловят на полпути до Москвы, а может… Черт знает, что может быть, люди бывают разные. И гниды бывают тоже. Дима подумал, что за сквернословие замолит перед богом позже, и, перекусив какой-то лежалой выпечкой, двинулся в сторону леса. Мало ли, что можно найти. Не следы, так хоть подберезовиков. Но чем глубже в лес он продвигался, тем сильнее ощущал, что это была плохая идея. В приметы и духов Дима не верил, но верил в то, что лес его впускать не хочет: ноги увязали в грязи, хотя даже дождя на такой жаре не предвиделось, проваливались в кочки, словно он находился не на лесной опушке, а на болоте. Ряса почему-то промокла и отяжелела. И как бы дети сбежали через лес, если даже взрослому пробираться тяжко? Или может это он форму растерял. Дима зло чертыхнулся, отвоевывая кроссовок у очередной лужи. Маленький лесок, который спасательные группы уже прошерстили по несколько раз, оказался неожиданно совсем не маленьким. Наоборот даже, он словно простирался куда-то глубоко, очень глубоко, заглядывал Диме в душу, и это ему совсем не нравилось. Мимо пролетела бабочка. Так резко, что он едва не упал, попытавшись отойти в сторону, но черные крылья исчезли из поля зрения так же быстро, как появились. Чем глубже, тем сильнее Дима был уверен в том,что свернул не туда. Зашел в какой-то другой лес, более глубокий, а то  и вовсе прошел тот, что был расположен рядом с деревней, и зашел в еще один. Он обнаружил себя пробирающимся сквозь хлесткие еловые ветки и невесть откуда взявшуюся паутину. Тропинки дальше и двигаться вперед было плохой идеей, но что-то толкнуло Диму, и он сделал еще шаг, второй, проваливаясь в сырой траве, третий, а потом.. Потом была темнота. Нет, он не потерял сознание и не оказался в кромешной тьме, лишь запнулся о корень дерева и вместо того, чтобы оказаться на земле, приземлившись на руки, покатился вперед по почти что отвесному склону, которого, казалось бы, не было там минуту назад. Собрав по дороге все кочки и ветки, измазавшись в грязи, а когда наконец остановился, встать получилось далеко не сразу. Перед глазами все кружилось, и Дима откинулся на траве, которая здесь  была ему почти по пояс. Он оказался то ли в овраге, то ли в заросшем старом карьере, настолько старом, что деревья в нем уходили высоко вверх и загораживали небо. Голова от такого спуска кружилась и болела, но хотя бы он не собрал лицом все камни на склоне, только слабо поцарапался обо что-то. Едва ли заметно, но щека оказалась измазана кровью и Дима брезгливо утерся кусочком ткани, которая была хоть немного чистой. Еще столбняк здесь не хватало подцепить. Поднялся он с некоторым трудом. Вот тебе и небольшой лесочек. Если детишки не сбежали из дома, они вполне могли оказаться здесь и вполне могли здесь и остаться. А Дима, каким бы он ни был уравновешенным и смирившимся с этим миром, даже циничным, не особо хотел найти в ближайших кустах пару маленьких трупов. Хотя это место не выглядело как то, где недавно был кто-то еще. Его падение оставило на траве след, но вся остальная была нетронута, словно по ней не ходили уже очень давно. После пары безуспешных попыток отряхнуть рясу от крови и грязи Дима двинулся вперед. Происходящее его только больше злило, и он не думал,  как будет выбираться отсюда, хотя стоило бы. Если бы он обернулся, то увидел бы, как медленно следы его падения скрываются за высокой травой, а борозды на земле выравниваются. Но вместо этого он шел глубже, утопая в траве уже по пояс. Мир вокруг сливался  в какую-то однообразную зеленую кашу и вернулась головная боль. Может, от падения. Дима сглотнул неприятный кисловатый привкус крови на языке. Он не знал, сколько шел вперед, но  дорога не спешила  подниматься, скорее даже наоборот, но  пришлось остановиться, когда под ногами что-то отчетливо хрустнуло. Дима сделал шаг назад и в ту же минуту сердце рухнуло из груди куда-то в пятки. Под ногами оказался треснутый телефон в розовом чехле. — Твою мать, — Дима тихо матерился себе под нос, ускоряя шаг. — Есть тут кто? На крик никто не отозвался. Конечно. И следов никаких, словно телефон валялся тут уже долгое время. Может, и правда было так. Может, никакого отношения к пропавшим он не имел, но Дима все равно упорно шел вперед, крича, пока не сел голос. Он уже плохо разбирал дорогу, не зная точно, в какую сторону  идет и как долго. Уже практически стемнело, но все здравые мысли, что мелькали у Димы в голове, исчезали так быстро, что он не успевал за них ухватиться. Он сам заблудился. Потерялся, не имея при себе ни средства связи, ни еды, ни-че-го. Можно ли быть настолько тупым? Выдохся, запнулся обо что-то, но вместо мягкой земли впечатался со всей дури во что-то твердое. Жесткие, отсыревшие доски, поросшие мхом и еще какой-то мерзостью. Дима напряг зрение, понимая, что в темноте впечатался в какие-то ступеньки. Ему пришлось нашарить в карманах свой телефон и подсветить фонариком, хотя там и оставалось процентов десять зарядки. Связь здесь все равно не ловила, а он ведь даже не додумался предупредить кого-то о своем уходе. Перед ним была какая-то старая постройка. Сгнивший старый дом, что был частью деревни много лет назад или что-то еще. Над проемом, где раньше видно была дверь, сохранились старые вырезанные надписи, слабо знакомые, но где их видел раньше, Дима бы сейчас не вспомнил. Он был зол  и измотан, буквально  заполз в темное помещение и, казалось,  отключился тут же, сквозь сон чувствуя нежный и ласковый трепет крыльев. Во сне кто-то гладил его по голове и убеждал остаться, а Дима хотел остаться, хотел снова ощутить мягкие руки и теплые объятия. Но реальность оказалась более суровой, и проснулся он от режущего глаза света. Пришлось проморгаться и подняться на ноги. Перед глазами все плыло, но он двинулся на источник света, как зачарованный. И лишь преодолев еще несколько тяжелых шагов словно вернул себе контроль над телом. В  пустой деревянной комнате светились серебристым пять огромных коконов. Почему-то Дима  знал, что перед ним. Он отшатнулся, но не смог устоять на ногах и свалился, продолжая смотреть на коконы. Происходящее совершенно ясно было в его голове, здравый смысл отступил на второй план, и что-то заставило сделать шаг вперед, провести ладонью по мягкому шелковому кокону. Наверняка там было тепло. Гораздо теплее, чем в комнате. Осознание того, что нужно сделать, пришло как-то само собой, словно всегда было где-то рядом, и Дима лег на пол, чувствуя, как его опутывают тонкие белые нити, ощущая рядом трепет крыльев, такой спокойный, убаюкивающий. Что-то ударилось об пол, выводя его из оцепенения. Из кармана выпал телефон, и Дима моментально вскочил на ноги, срывая с себя паутину шелка, пусть это и далось ему с большим трудом. Если бы не этот звук, уже скоро на один кокон стало бы больше. Он ощущал чужое присутствие кожей и крепко стиснул тяжелый крест на груди. — Покажись! — ни святой воды с собой не взял. Какой же дурак. — Покажись немедленно, нечисть! — Ты все-таки пришел ко мне, — это был не голос, нет. Не человеческий голос. Он был похож на трепет крыльев, и лишь сейчас Дима увидел их. Мотыльков. Черных, маленьких мотыльков, на стенах, на потолке, на коконах. Он стряхивал их со своей рясы, но они прилетали вновь. — Кто ты? Что ты, блять, такое? — Дима шарахался в стороны, но никого не видел. Только слышал, даже не слышал, а чувствовал. — Ты чертов демон! Что это? Ты их убил? Сожрал? — С ними все хорошо, — голос оказался совсем рядом, и  ему пришлось вжаться в стену, по-прежнему не видя того, кто его издавал. — Со мной они счастливы. Дима сделал рывок и снова вцепился в кокон, сгоняя с него мотыльков, разрывая тонкое полотно. Там в позе эмбриона лежал ребенок. Лет десять, бледный, спящий, но живой. Он нащупал слабый, едва различимый пульс, и попытался вытащить мальчика, но что-то невидимой рукой крепко прижало его к стене, выбив весь воздух из груди. — НЕ СМЕЙ ИХ ТРОГАТЬ! — голос раздался не снаружи, нет, он кричал в его собственной голове, не позволяя Диме сделать и глотка воздуха. — ОНИ МОИ! МОИ! Он пытался нащупать под рукой хоть что-то, что могло бы помочь, хоть и понимал, что никаким камнем не поборешь то, у чего нет тела, но  наткнулся на что-то маленькое и невольно опустил глаза. Деревянная фигурка. Маленькая, резная, изображающая собой человека, но со сложенными за спиной крыльями. Крыльями бабочки. На ум пришли знакомые символы, что он видел над входом. — Ты ведь не демон, — Дима сжал фигурку и почувствовал, что хватка стала слабее. Давление не исчезло, но он снова мог дышать. — Ты бог. Бог, про которого все забыли. Религия учила, что Бог один. Что он многолик, но един, только вот об этом забыли предупредить остальных богов. А если про бога забыть, то с ним случаются страшные вещи, ведь боги ищут внимания и любви. А когда не находят… берут сами. Дима вышел из оцепенения, в каком-то трансе поглаживая маленькую фигурку. Сколько веков назад она была сделана? Вероятно, столько же, сколько здесь стоял маленький деревянный храм и алтарь, что теперь почти ушли под землю. — Они заблудились в лесу и пришли к тебе. И ты принял их, — он поднялся, но лишь затем, чтобы снова встать на колени. Уже по своей воле. — Отпусти их домой. Прошу тебя. — Со мной они счастливы! А без них я... — казалось, нельзя объять то, чего не осознаешь, но Дима отчетливо почувствовал, когда в его руках оказалось что-то бестелесное, что билось, как мотылек, загнанный в ловушку. От страха. — Они не смогут вечно жить во сне. — он обхватил руками нечто трепещущее, теплое. Беспомощное и очень одинокое. — Если я отпущу их, больше у меня никого не останется. —  голос затих. А то, что было у Димы в руках, неожиданно обрело форму и человеческие черты. Он вздрогнул, но не стал разжимать рук, внезапно ощутив вес чужого тела. Худощавого, одетого в какие-то лохмотья. За спиной трепетали большие черные крылья. Впервые он видел что-то подобное, но не отпустил из объятий. — Отпусти их, — дальше дороги не было. — Отпусти их, я останусь с тобой. *** Дима в очередной раз покивал головой на благодарности и спешно отказался от денег, прежде чем запрыгнул в электричку. В этот раз он был без рясы: от блуждания по лесу  ее так и не удалось  отстирать, так что она покоилась на дне рюкзака вместе с остальным нехитрым скарбом, который он таскал с собой. Дети были возвращены родителям, благодарности получены, хотя каждый раз приходилось убеждать, что никакое вознаграждение ему не нужно. За эти пару дней он порядком устал и все, чего только хотел — это добраться до квартиры и лечь в постель после долгой горячей ванны. В приоткрытое окно залетел мотылек и приземлился точь  ему на ладонь. Дима улыбнулся и прикоснулся пальцами к правому глазу. Им он больше не видел, но знал, что теперь через него смотрит кое-кто другой. Человек с крыльями бабочки, вырезанный из дерева, лежал, бережно завернутый в ткань рясы, на дне рюкзака.