«пурпурные сердца»

лето в калифорнии выдалось не просто жарким, нет, оно пыталось испепелить всё живое. город плавился в мареве и пыли, воздух был сухим, а солнце, не щадя ни бетона, ни кожи, с высоты небесного трона царствовало безраздельно. люди двигались в тени зданий, как муравьи, уставшие от собственной суеты, кто-то в поисках кондиционеров, кто-то в поисках ледяной кока колы, в прочем, все в стиле америки кэсси саллинас жила на обочине реальности. её квартира, наполненная звуками гитары, запахом старых книг и дешёвой парфюмерии, была последним убежищем в мире, который слишком долго игнорировал её голос. она не пела ради славы, а потому что иначе бы задохнулась. музыка была её языком, исповедью, и протестом против жизни, которая с детства не дала поблажек. работая в маленьком кафе у дороги, кэсси выдавала улыбки, как сдачу, автоматически не ожидая ничего в ответ, а потом, по вечерам, она брала в руки гитару и открывала раны. но не только нищета тянула её вниз, а болезнь, которую она научилась скрывать. диабет был невидимым врагом, постоянным напоминанием о том, что даже собственное тело не на её стороне. страховка? лекарства? всё это звучало как роскошь для других. у неё были только рецепты, запылённые бумаги, и вечный выбор: поесть или купить инсулин сегодня кэсси проснулась от звука капающей воды на кухне. тот же проклятый кран, который девушка обещала себе починить уже три недели, но который всё продолжал выдавать одинокие звуки, как метроном её раздражения. кошка мими, старая, полосатая и вечно недовольная, запрыгнула на подоконник, где пыль была уже не фоном, а декором. холод на кухонном полу пробрал до костей. девушка наощупь нашла бутылочку с инсулином, быстро проверила уровень сахара и, как всегда, почувствовала ту самую маленькую волну тревоги: он был ниже нормы. как обычно. как всегда. холодная инъекция, короткий вдох, и всё, можно жить дальше, или, по крайней мере, делать вид на кухонном столе стоял недопитый кофе со вчерашнего дня и пачка почты, которую она не открывала. среди счетов был белый конверт от страховой компании. кэсси уже знала, что там, но всё равно села, разорвала бумагу и дочитала до слов, которые впились, как иглы: «ваш запрос отклонён» — ну конечно, — прошептала она, уронив листок на колени. — зачем же помогать тем, кто не может себе помочь? кэсси работала в маленьком кафе у обочины, рядом с военной базой. здесь пахло кофейной гущей, подгоревшими круассанами и чужими разговорами, которые она уже научилась не слышать. хозяин был мужчиной с пивным животом и вечно замасленным фартуком, который не обращал внимания на её усталость, на то, как она иногда забывала, сколько сахара кладёт в кофе или как в её голосе проскальзывала дрожь. он просто ждал, что она будет улыбаться. и кэсси улыбалась. за чаевые и за выживание. но по-настоящему она жила только по вечерам, когда гитара ложилась ей на бедро и барный микрофон становился исповедальней. она не была звездой, её голос не записывался в студиях, не взлетал на чарты, не звучал на радио, но иногда, когда кто-то в зале переставал говорить и просто смотрел на неё, кэсси верила: она способна что-то изменить. дома, в своей крохотной квартире с облупленными стенами и мечтами, записанными на стикерах, она садилась на пол, обхватывала колени и включала старые записи: эми уайнхаус, джони митчелл, лана дель рей. она училась у них быть честной. петь не потому, что надо, а потому что иначе не вынесешь тишины мать звонила редко. с тех пор как кэсси сбежала из дома от строгости, от католического контроля, от вечного «будь как надо» — они разговаривали как незнакомки. друзей у неё почти не было, кроме одного сонхуна, того, что поддерживал, что привозил ей инсулин, когда кэсси не могла себе позволить даже заплатить за проезд в автобусе. но даже с ним, даже рядом, она оставалась одинокой. болезнь была рядом всегда как вторая кожа. кэсси научилась с ней жить, прятать симптомы под макияжем, пропускать еду, чтобы сэкономить на лекарства, отвечать «всё нормально», даже когда дрожали пальцы. каждый день был как игра: сколько ты ещё сможешь притворяться, что всё под контролем? служба для шим джейка это не про патриотизм, не про героизм, не про звёзды на флагах, которые вывешивают на день независимости. это про то, чтобы вставать каждый день в одно и то же время, есть в одно и то же время, стрелять, маршировать, слушаться даже если внутри всё кричит. шим никогда не думал, что будет таким тихим и закрытым. он был из тех подростков, что врываются в комнаты с шумом, бросают кепку на стол, хлопают дверью, но армия научила его быть воздухом, незаметным, нужным, строгим. когда он возвращался с базы в маленькую, пыльную квартиру своего отца, в воздухе всё ещё стоял запах алкоголя и дешёвого дезодоранта. отец не менялся, всё ещё смотрел на него, как на неудачника, даже когда тот носил форму «форма — это не честь, это камуфляж», — однажды бросил он, сплёвывая в раковину. джейк тогда сжал кулаки так сильно, что ногти оставили след на ладони хисын, его старший брат, был другой. мягкий, добрый, когда трезв, пропадающий, когда нет. в детстве они делили комнату и маленький плейер. потом хисын начал курить, а дальше нюхать. потом исчезать на дни. джейк привык находить его в самых тёмных местах города, в подвалах, за мусорками, в чужих машинах, с глазами, как две пустые миски. и каждый раз он тащил его домой, каждый раз верил, что это последний, но "последний" никогда не наступал. теперь хисыну было под тридцать, и он звонил только в двух случаях: если был на грани смерти или на грани тюрьмы. джеюн никогда не спрашивал, зачем брату деньги, просто переводил потому что иначе ночами в ушах звучал голос матери: «береги его, джейк. он же не справится без тебя» мама умерла слишком рано. слишком молча. просто однажды перестала отвечать на звонки. джейк узнал об этом по смс от соседки: "твоя мама умерла. скорую вызывали". потом были похороны, на которые хисын не пришёл, и отец, что даже не надел чёрную рубашку. джейк стоял у могилы, сжимая треугольник сложенного флага, и думал: он стал солдатом, чтобы быть сильным, а чувствует себя слабее, чем когда-либо ночи на базе были особые, без звёзд и без мыслей. только звук собственного дыхания и гул вентиляции. иногда, лёжа на узкой койке, мужчина пытался вспомнить, кем был раньше, но образы расплывались, осталась только броня. он видел, как другие влюблялись, как смеялись у телефонов, как получали письма, как мечтали. он не мечтал. джейк не верил в любовь не потому, что её не существует, а потому, что для таких, как он, она слишком хрупка утро для кэсси началось, как и все остальные, с будильника, который зазвонил на двадцать минут позже, чем нужно, и с раздражённого удара по телефону. девушка всегда ставила его на 7:10, зная, что встанет не раньше половины восьмого, а всё равно надеялась, что однажды проснётся раньше и почувствует себя человеком, у которого всё под контролем. но этого не случалось ни в понедельник, ни в пятницу, ни сегодня — в четверг, когда на улице уже вовсю палило солнце, а в её комнате было душно от закрытых окон и старого кондиционера, который шумел, но почти не охлаждал воздух. она встала медленно, со скрипом в коленях, как будто ей было не двадцать три, а пятьдесят. в комнате пахло старой книгой, утренним потом и вчерашним ужином — упаковка лапши, выкинутая в спешке в ведро, так и не донеслась до мусорки. на полу лежала гитара, рядом рассыпавшийся блокнот с черновиками текстов, рецепты, коробка с инсулиновыми шприцами и чек из аптеки, в котором красовалась сумма, на которую можно было бы жить целую неделю, если бы не диабет. она знала наизусть, у неё осталось два картриджа инсулина. один из них уже почти пуст — чёрт, — пробормотала кэсси, потирая лицо ладонями сначала укол. это было обязательным, как чистить зубы. девушка вытащила из холодильника инсулин, слегка встряхнула, набрала дозу, уколола в живот, морщась от знакомого жжения. всё это за десять секунд, механически, без жалости к себе и без особой злости. на кухне ничего не было. даже кофе. лола, её соседка и подруга, забрала остатки вчера, пообещав купить утром, но, видимо, проспала, как обычно. кэсси выпила стакан воды из-под крана, обулась, накинула худи поверх старой футболки и вышла на улицу, закрывая за собой дверь, которая всегда скрипела одинаково жалобно. день только начинался, но солнце уже жарило так, как будто мстило за чью-то забытость. оушенсайд — город, в котором летом песок на пляже плавится под ногами, а зимой ты всё равно не находишь носки. здесь всё всегда наполовину. наполовину город, наполовину военная база, наполовину свобода, наполовину ловушка девушка шла пешком до кафе, где работала по будням. до него было двадцать минут, если не попадать на красные светофоры. кафе "harbor side" находилось на углу улицы, под вывеской, облупленной от солнца. место было скромное, но её держали там уже третий год официанткой, иногда за стойкой, иногда на подхвате. денег едва хватало на аренду, лекарства и гитарные струны, но выбора особо не было. она училась на музыканта в местном колледже, но сейчас взяла академический отпуск сначала из-за болезни, потом из-за долгов, а теперь просто потому, что не знала, зачем возвращаться — опаздываешь, — бросила менеджерша линда, не поднимая глаз от планшета — на три минуты, — кэсси устало повесила сумку в шкафчик. — и у меня диабет, если что — у всех тут что-то, — буркнула линда. — вперёд. уже четыре стола ждут кэсси накинула фартук и пошла работать. лица знакомые и не очень. морпехи в форме, влюблённые парочки, бабушка с внуком, вечно ворчащим на бекон. она работала молча, механично, стараясь не думать о том, сколько часов осталось до конца смены. в какой-то момент стало плохо, резко, как будто внутри всё провалилось. сердце застучало, пот выступил на лбу, ладони похолодели. она знала это чувство — сахар резко упал. девушка вышла в подсобку, дрожащими руками достала из сумки сок в коробке, сделала пару глотков, глубоко дыша. всё прошло за минуту, но после этого мир как будто стал тусклее кэсси сидела там пару минут, пока не пришёл сонхун. на нём была форма, волосы чуть растрёпаны, и от него пахло морем и табаком. он служил с парнями, которых она знала по репетициям в баре — всё нормально? — спросил он негромко. она кивнула, не сразу — упало немного. уже ок — ты только что ела? — не успела, — ответила она, и вдруг поняла, как тупо это звучит. — я не специально. просто денег нет сонхун ничего не сказал, просто протянул ей бутылку воды и ланчбокс. девушка взяла и сказала «спасибо», чувствуя укол совести потом он ушёл, сказав что заберет её вечером, как всегда, не делая из момента драму. парень был просто рядом и этого, чёрт возьми, иногда хватало к тому моменту, как стрелки часов приблизились к шести, кэсси почти не чувствовала ног. смену она дотянула на чистом упрямстве, на сахаре, который скакал вверх-вниз, как мячик по лестнице, на ланчбоксе из которого вытянула кусочек помидора и на одной булочке, украденной из коробки с поставкой. в животе урчало, в голове звенело, и хотелось либо спать, либо кричать, либо что-то разбить, но вместо этого она просто шла домой. дома лолы не было, снова ночная смена в больнице, на столе оставлена записка и банановый смузи с надписью «твоя доза фруктов на сегодня». кэсси усмехнулась, села на край дивана, разулась и включила музыку. голос билли холидей заполнил комнату, старый проигрыватель щёлкнул, и заиграл без спешки она переоделась в чёрные джинсы, майку чуть растянутую, сверху накинула винтажную куртку. волосы собрала в высокий пучок, глаза подвела небрежно, но эффектно. всё это привычный ритуал перед выступлением. бар «red fox» находился в десяти минутах езды на машине, и они с сонхуном приехали туда за двадцать до начала. внутри уже был привычный полумрак, запах спирта и дерева, табачный налёт на потолке, татуированные мужики в углу, официантка с синими волосами и вечной жвачкой парень проводил её до заведующего клубом и там ей дали арендованную гитару, после чего девушка усмехнулась, поднялась на сцену и села на высокий стул. свет ударил в лицо. в зале сидело человек двадцать. кто-то пил, кто-то говорил, кто-то просто ждал. и в дальнем углу, у окна сидел незнакомец в серой куртке и тёмной бейсболке. он смотрел не на неё, а в сторону сцены, не двигаясь. вскоре к нему подсел сонхун и они стали болтать о чем-то несколько минут подряд без умолку. наверное друг с которым он хотел её познакомить. кэсси не придала значения, просто вдохнула и начала петь голос вышел хрипловатым, как она любила. не студийно-чистым, а живым. песню она сочинила неделю назад, в ту ночь, когда проснулась от гипо и думала, что не доживёт до утра. никто в зале не знал, о чём речь но кое-кто всё же слушал. вот сонхун смотрел внимательно, чуть поддавшись вперёд, будто ловил каждый звук и тот незнакомец рядом не моргнул ни разу, пока она не закончила после выступления кэсси сошла со сцены, взяла стакан воды и устало села рядом с другом — хорошо было? — спросила — лучше, чем ты думаешь, — ответил он она отвернулась, делая вид, что рассматривает зал. но вспомнив о незнакомце рядом, глаза снова наткнулись на того самого парня в бейсболке. теперь он смотрел прямо на неё спокойно, с интересом, но не с ухмылкой, как это делают пьяные — кто это? — спросила она у сонхуна — джейк. новый знакомый. только вернулся. у них с братом была непростая история. — он сделал паузу — не лезь к нему — я не собиралась позже ночью ей снился странный сон будто она на сцене, но никто не слушает. люди разговаривают, пьют, смеются, а её голос теряется в шуме. и чем громче кэсси поёт, тем тише становится звук. её горло срывается, руки дрожат, а они всё так же отворачиваются. когда девушка проснулась, рот был сухим, как бумага, и в груди тяжело. сахар. она на ощупь нашла глюкометр, проколола палец и почти сразу зажмурилась — цифры были низкие. опять. спустя минуты плсле облегчения кэсси заглянула на кухню. на столе лежал обычный белый конверт. слишком официальный, чтобы быть рекламой, слишком неприятный, чтобы быть сюрпризом «уведомление о просроченном платеже. ваш долг составляет 8 732 доллара. в случае невнесения суммы в течение 14 дней, вы будете исключены из программы. обращение за медицинской помощью будет невозможно» кэсси выбросила конверт, затем просто встала и ушла в душ. горячая вода жгла кожу, и это даже нравилось — лучше боль, чем бессилие. когда она вышла, с полотенцем на голове, в старой майке и трениках, её телефон завибрировал сонхун — эй, — сказал он, когда она взяла трубку. — ты нормально доехала вчера? — да. не сбила ни одного деда он усмехнулся — я видел, что ты вчера была не в порядке — всё нормально. просто усталость — кэсси — я сказала нормально, — резко он замолчал на пару секунд. потом, медленно, но твёрдо, сказал: — ты должна начать просить о помощи. никто не обязан знать, что тебе плохо она села за стол и посмотрела на письмо. потом на холодильник, в котором почти не осталось еды. потом на аптечку, где лежал последний картридж инсулина — знаешь, — сказала она, медленно, — ты ведь как-то говорил, что военным платят страховку. медицинскую. даже если ты только что женился? — да. практически сразу — даже если женился не... по любви? — что? — просто гипотетически он замолчал. потом осторожно произнёс: — это то, о чём я думаю? — нет, — ответила она, чуть слишком быстро. — просто интересно. забудь — кэсси... — я перезвоню. мне нужно выйти кэсси не помнила, сколько времени просидела с телефоном в руках после того, как сбросила звонок и ответила на твиты. сначала просто смотрела в экран, потом перевернула его, потом снова взяла в руки и перечитала последние сообщения, хотя там не было ничего особенного — пара коротких фраз с лолой о том, как прошёл день, какое было небо, и молчаливое между строк: «мне страшно». солнце уже почти скрылось за крышами, и тёплый свет медленно исчезал с подоконника, оставляя в комнате только остатки жары и запах застоявшегося воздуха. когда в дверь тихо постучали, она не удивилась. просто встала, не торопясь, будто знала, что так и будет. сонхун стоял снаружи, как обычно спокойный, чуть насупленный, в чёрной футболке и с бутылкой газировки в руке, которую протянул без слов девушка взяла её, кивнула, отступила вглубь квартиры. он вошёл, закрыл дверь и сел на стул, не разуваясь, и сразу спросил: — ты хотела поговорить? она не ответила сразу, только налив себе воды, сделала глоток и посмотрела на него. он ждал. не торопил, не перебивал, не пытался заполнить паузу — я правда не знаю, как начать, — сказала она наконец. — но думаю, ты уже догадываешься — немного, — он кивнул, — но всё равно скажи кэсси прошлась по комнате, взяла с подоконника инсулиновый картридж, вертела его в руках — у меня остался один. последний. потом всё. ни аптека, ни страховка, ничего. я подаю заявки, я пытаюсь, но это так… медленно. так бесполезно. я смотрю в холодильник и думаю, что завтра уже не будет сил встать и всё это происходит не потому, что я плохой человек, или что я ничего не делаю, — голос у неё дрогнул, но она продолжила, — просто потому, что у меня нет кольца на пальце и формы в шкафу. у меня нет прав быть здоровой, понимаешь? сонхун смотрел на неё очень внимательно. не с жалостью, не с отвращением, просто внимательно — ты хочешь, чтобы я женился на тебе? — спросил он прямо она села напротив — да. только на бумаге. я не прошу любить меня. я не прошу быть рядом. я прошу дать мне шанс выжить. и если бы была какая-то другая дорога, я бы по ней пошла, но у меня нет больше дорог. я просто стою у стены и не знаю, что делать он откинулся назад, закрыл глаза и провёл рукой по лицу. молчал долго, так долго, что она уже хотела что-то сказать, как он заговорил: — я не хочу, чтобы ты думала, будто я против тебя. я знаю, в каком ты положении и если бы всё было иначе… может, я бы даже согласился. но это не просто бумага. это военная база. это проверки, допросы, совместные фотографии, истории, которые должны совпадать. это не просто «поженились» и разбежались. это как подписать контракт с кем-то, кто должен стать твоим прошлым, настоящим и будущим хоть на словах кэсси кивала. она понимала. но от этого не было легче — а если мы всё подготовим? если я выучу всё, что нужно? я не прошу много. мне просто… страшно. мне никогда не было так страшно сонхун встал, прошёлся по комнате. взгляд скользнул по гитаре, по пустой кружке на столе, по стопке медицинских квитанций — кэсси. ты заслуживаешь, чтобы тебе помогли. но я не уверен, что справлюсь с этим. не из-за тебя. из-за себя. ты знаешь, я не умею лгать и я боюсь, что одна ошибка и мы оба в дерьме она молчала. просто сидела, сжав руки в замок, не ожидая согласия, но всё равно надеясь он подошёл ближе. положил руку ей на плечо. очень тихо, почти шёпотом сказал: — если бы можно было всё сделать честно, я бы сделал. но пока… я не готов — тогда джейк. твой новый друг который сидел тогда с нами в баре. познакомь нас поближе сонхун не сразу ответил, когда она это сказала. просто чуть откинулся назад, провёл рукой по подбородку, как будто физически отталкивая от себя ту часть фразы, которую не хотел услышать. взгляд у него стал резче, будто она вторглась туда, куда обычно не лезут — ты серьёзно? — только и сказал девушка кивнула. не сразу, но уверенно — да. если ты не можешь, может, он сможет. я не знаю, что с ним происходит, и не собираюсь на шею садиться. просто… может, я ему скажу то, что ты не хочешь слышать сонхун нахмурился, но не спорил. видно было, что внутри у него борются сразу несколько реакций: защитить друга, не подставить себя, не оставить её одну, всё в одном человеке, который, как назло, всегда всё держит внутри — ладно, — сказал он, медленно. — но я заранее скажу: он не из тех, кто помогает просто так. и он не любит, когда на него давят они встретились два дня спустя, на стоянке у старой кофейни рядом с автомойкой, где джейк подрабатывал по вечерам. было душно, бетон источал тёплый запах пыли, и даже ветер был вялым, как будто знал, никто не ждёт от него свежести. сонхун пришёл первым, как и обещал, кэсси подошла через пару минут. джейк стоял у капота разбитого доджа, вытирая руки об обрывок старой футболки, и сразу, как только увидел их, скрестил руки на груди. в нём было что-то острое, колючее, как у собак, которых слишком рано приучили не доверять — ты и есть та подруга, что хочет выйти за морпеха, да? — без приветствия кэсси на секунду застыла. не ожидала, что он начнёт с нападения — я та подруга, что пытается не умереть сонхун слегка поморщился, но промолчал. джейк вскинул брови — прям по-честному, да? без подводок? — зачем мне врать. ты ведь и так всё слышал от него, — она кивнула на сонхуна. — я не ищу чуда. я ищу возможность. и ты один из тех, кто может её дать джейк вытер руки до конца, бросил тряпку в багажник, сел на край капота — и что ты предлагаешь? расписаться, чтобы ты получила страховку, а я получил… что? она достала из сумки бумажник, вытащила сложенный лист с выпиской из клиники — если я не начну курс в течение месяца, начнётся почечная. потом ещё хуже. у меня уже нет времени. но если мы поженимся, мне откроется армейская страховка. а ты получаешь прибавку, жильё, доплаты. это не просто благотворительность. это сделка он взял бумагу, пробежал глазами, потом вернул обратно — и ты думаешь, я настолько тупой, чтобы не понять, во что это может влететь? армия не слепая. у них проверки, допросы, пересечения адресов, фотографии. мы должны жить вместе. мы должны знать всё друг о друге. это не игра кэсси села рядом. не слишком близко, но достаточно, чтобы говорить ровно — я знаю. и я готова. выучить, что нужно. играть, если придётся. быть осторожной и исчезнуть из твоей жизни через год, если пожелаешь сонхун стоял чуть поодаль, как третий в углу сцены, не вмешиваясь, хотя явно хотел джейк засмеялся коротко, без радости — ты не похожа на тех, кто делает такие предложения — ты тоже не похож на того, кто слушает их до конца он посмотрел на неё иначе. не с симпатией, но с интересом. как будто только в этот момент увидел, что она не просит, не давит, не играет слабую. она просто говорит по делу. и держится ровно. тишина повисла между ними, напряжённая, как перед бурей — и если я скажу «нет»? — спросил он — тогда я попрошу тебя больше не вспоминать об этом и пойду домой он прищурился, как будто прикидывая, блефует ли она. но не сказал больше ничего. просто встал, поправил цепочку на шее и бросил: — подумать надо — подумай, — спокойно ответила она и ушла первой, не оборачиваясь сонхун догнал её на повороте, положил руку на плечо, но она не остановилась. просто шла вперёд, впитывая вечернюю пыль и чужую реакцию — ты была смелой, — сказал он, всё-таки рядом — не смелой. просто нет другого выхода на секунду она показалась себе кем-то другим, не той, что поёт в баре за сто долларов, не той, что колет инсулин под пледом в одиночной квартире. а той, что борется. и в этом, может, была вся разница