На краю и в даль

      Разноцветные огоньки редких машин и яркие экраны мелькали внизу, прямо под его ногами. Они будто отражались в малахитовых глазах вместе с блеском луны, ее огромный диск застыл перед его лицом, такой пепельный и убаюкивающий своим сиянием. Перед ним мелькала вся Япония, вроде протяни руку и ухватишь ее, но она медленно ускользала из его пальцев, как песок.       Умиротворение.       На губах застыл привкус соли. Такой нежно обволакивающий уста, въевшийся. Такой противный, пропитанный горечью сожаления и страха, исходящий из его глубин, как магма прорывающаяся из недр на поверхность через трещины. Такой мерзкий, от которого тошнит.       На губах был привкус крови. Такой металлический, неприятный. Едва сладковаты. От него было тошно. Он напоминал вкус ссадин и синяков на теле, ощущение ожогов на коже от взрывов нитроглицерина, насмешливые взгляды и слова, брошенные в спину и запах гари, исходящий от его формы и тела.       Спокойствие.       На языке остался вкус боли, страха и печали. Глубоко въевшиеся чувства, нежелающие отпускать его. Он погряз в них, как в болоте и больше не был способен выбраться. Они засасывали его все глубже и глубже в свою пучину. Он ощущал себя таким беспомощным, а чувства поглощали его и поглощали. Он остался с ними один, словно заперт в темной комнате без дверей и окно, а там только он и чувства сидят друг напротив друга.       Смирение.       Голова пульсировала, руки дрожали, а из горла так и хотел вырваться крик. Кисти побелели от силы, с которой он держался за прутья перил за спиной. Они остались единственным якорем, который не давал ему упасть.       Горькие слезы оставляли блестящие дорожки на щеках на выцветших веснушках, когда-то такими яркими, что напоминали звезды. Маленький космос рассыпанный на его щека.       Он не рыдал навзрыд, не бился в истерике и не кричал, проклиная этот поганый и несправедливый мир. Нет. Он стоял на краю многоэтажки, рассматривая редких пешеходов под ногами, словно они муравьишки, а слезы тонкими каплями скатывались одна за другой, словно воды в плотине стало слишком много и она постепенно переливалась через край. Они капали вниз с щек и подбородка.       Изуку сильный мальчик. Он всегда был сильным. И сейчас он сильный. Он движется к своей цели несмотря ни на что. Или двигался к ней. Он смотрел вперед не оглядываясь, не обращая внимание. Он собирался идти вперед и сейчас.       Ему было больно и горько. Так противно.       Неужели в этот раз он не справился? Неужели в этот раз он взаправду закончит все? Он не знал. Он устал. Время течет, как река, унося все с собой, но не боль. Он просто учится жить с ней. Больше не радуется мелочам, не бросает солнечные улыбки матери и прохожим. Больше нет.       Он устал.       Небо в эту ночь казалось таким прекрасным. Таким красивым. В нем хотелось тонуть. Холодный ветер пробирал до костей. В квартире тоже было холодно. И пусто. Там теперь всегда холодно и пусто.       Чувства заполняли его. Их было слишком много. До тошноты и тремора много. Ему было плохо. Горько. Противно.       Он ничего не чувствовал.       Он ослабил хватку на перилах, наклоняясь вперед. Теперь он отчетливее видел пешеходов внизу. Так тихо и спокойно. Так приятно. Наслаждение заполняло его вместе с умиротворение.       Он накренился еще ниже, окончательно ослабляя свою хватку. Холодный бетон крыши холодил его голые ступни. Всего несколько секунд и он перестанет чувствовать. Несколько секунд и все закончиться. Его будет ждать только блаженство.       Шершавая и плотная ткань обхватила его.

***

      Изуку не понимал. Ему это не нравилось. Он хотел все это закончить. Он хотел больше не чувствовать. — Ребенок... — хриплый голос. Он не успел договорить. — Зачем? — тихо, шепотом спросил он. — Что? — Зачем!? — слезы навернулись на его глазах. Его совсем не волновало, кто стоит перед ним. Он хотел, что бы все закончилось. — Зачем вы спасли меня? — уже тише.       Сотриголова не знал, что ответить. Он не любил работать с суицидниками. Это всегда сопровождалось морокой и лишней волокитой, но всегда, когда была такая возможность — спасал эти несчастные души. Спасал, потому что это его работа и потому что ему не все равно. То, что люди пытаются убить себя из-за этого дерьмового строя общества, было неправильным. Если у него была хоть маленькая возможность помочь — он это сделает. — Потому что, несмотря ни на что, ты заслуживаешь жизни.       Сотриголова был рядом, но не слишком близком, чтоб не нарушать пространство ребенка. Он не хотел в случае чего навредить ребенку еще больше. — Вы лжете... — тихо, с предыхание выдавил Изуку, едва поднимая взгляд на героя. — Я не бросаюсь словами на ветер. — У меня нет причуды, — будто отрезая веревку, которая держит лезвие гильотины, проговорил он. — Это не имеет значение, — Айзава проглотил ком, что встал у него поперек горла, при услышанных словах. — Причуда не определяет ценность человека.       Послышался глухой всхлип. Такой глубинный, тихий. Сдерживаемый долгое время. — Это ложь, — Изуку до побеления костяшек сжал пальцы и закашлялся от вставшего в горле кома —Вы лжете. — Это- — не успел договорить Айзава, как его перебил вскрик ребенка. — Это ложь! Это всегда было, есть и будет ложью! У меня нет причуды! Я бесполезный, ненужный — он охрип в конце и сделал глубокий вдох, но это не помогло прогнать слезы с глаз. — Ребенок. — Зачем вы спасли меня!? — Это моя работа, малыш.       Он задохнулся при этих словах: — Я устал... — Изуку грубо тер свои глаза в попытках остановить слезы, — Пожалуйста, я не хочу жить. Пожалуйста. Пожалуйста. — едва слышно бормотал он. Такой жалобный и тихий голос. такой пропитанный горечью и сожаления. Сожаление к чему? — Малыш, — Сотриголова нежно коснулся пышных кудрей ребенка, — Прекрати, прошу.       Изуку поднял красны, заплаканные глаза на героя. Он почти ничего не видел через пелену. Ему было больно. Где-то внутри все разрывалось. Хотелось кричать. Хотелось громить все. Хотелось умереть. Его тошнило. — Я... — его голос хрипел, — Я-я- — Прекрати, — Сотриголова нежно обнял ребенка, позволяя ему уткнуться лицом себе в плечо.       Плечи на мгновение замерли и напряглись, а после — мелко задрожали. Изуку крепко сжал чужой комбинезон. Изуку кашлял, у него была лихорадка. Ему было страшно. Почему ему страшно? Почему он чувствует?       Япония тихо шумит где-то там. Где-то там, где их сейчас нет. Изуку плохо. Он запутался. Он перестал чувствовать очень давно. — Пошли, малыш.