Retrospectare.

Больно.

Больно. Ему действительно чертовски больно.

Было. До тех пор пока раны просто уже не начали омываться холодным железным воздухом на высоте. Как холодно. Как холодно ему стало. Нечем согреться, даже его руки потеряли прежнее тепло, а тело качалось из стороны в сторону, поддерживаясь ватными бесполезными ногами, не способными перенести своего хозяина дальше. Ран было слишком много, а крови в теле уже слишком мало, чтобы поддерживать его рациональность. Мысли плыли о прошедшем: всё его окружение давно мертво. Билдермен умер вместе с Джейн Доу где-то в скрытных уголках, куда ему не добраться в нынешнем состоянии, Гость пригвоздён к стене у основания башни, грудь его неприглядно растерзана мечом, вонзившегося всего два раза в чёрную ткань толстовки, а остальные... Он не хотел думать, какие извращённые игры могло устроить с их телами ЕГО создание. Возможно , он бы мог это предотвратить ещё в начале. Возможно, если бы сдался. Возможно, если бы отвлёк собственной шкурой. Но умирать не хотелось. Тяга к жизни цвела. Да и Шедлетский глубоко понимал, что с ним 1x1x1x1 будет обходится не мягче, если не хуже. Сломанный череп или заживо вывернутые кости, разнообразие огромное, 1x ещё успеет набраться идей, пока ищет и истребляет остальных единица за единицей. Шедлетский поджал пальцы, ощущая прилив горькой ненависти, быстро сменившейся горьким солёным отчаянием. Или это уже слёзы? Он не понимал, глаза не открывались. Это не те чувства, которые он хотел испытывать, но страх и бессилие ломали мечника, как сталь при температуре плавления. Он гнулся, больно скрипел. Джон рухнул в углу, без сил, без возможности выжить, если его бренное израненное тело решит сыграть в героя и выйти за пределы башни. Хотя, даже отсиживаться здесь уже бесполезно. Руки коснулось что-то лёгкое. Полутруп не шевельнулся, посчитал, что ветер, но это нежное касание казалось ему почти человеческим. Чем-то крохотным и будто бы знакомым. С трудом он нашёл в себе силы открыть глаза. На него смотрело глупое, но до боли знакомое лицо. Плюшевое творение, которое он знал ещё до этого кошмара. Оно легко помещалось в его руке, улыбалось так по-детски, повторяя мимику его...

Хах.

Странная улыбка.

Шедлетский назвал бы себя идиотом, но его голова уже отключалась от всеобщей картины и медленно приближающейся к нему смерти. За что ещё цепляться человеку на грани смерти? Возможно, это его последняя радость перед жестокой или быстрой казнью. Ему уже было как-то всё равно, что его ждёт. Тяжёлые шаги поднимались к нему. Шедлетский не гадал, не обращал на них внимание. Для него не было уже разницы на что смотреть — на серое улыбающееся лицо его названного "сына" или на пронзительные страшные зелёные глаза, готовые прожечь в нём дыру. Ненависть. Это ЕГО ненависть. Выплеснутая когда-то, никогда не пригретая им, ненависть, о которой он брезгливо забыл, а теперь вынужденный стоять перед кусочком себя, как проигравший. 1x1x1x1 не спешил его убивать. Замер, смотря то ли на создателя, то ли на игрушку. Веки были слишком тяжёлые, чтобы Шедлетский мог уточнить. Он лишь расслабил хватку на плюшевом "сыне", разворачивая её к 1x4 полубоком, словно...

« Это ты. Помнишь? »

Глупо. Теперь Шедлетский вёл себя как ребёнок. Побитый, в шрамах, беспамятный взрослый, который никогда не испытывал поистине скучающих трогательных чувств к своему чаду. Слишком глупо предполагать, что сейчас это уместно. Нет. 1x1x1x1 его ненавидит. Ненавидит полностью и бесповоротно, извращённый обещаниями о власти и мести ЕМУ. Но теперь перед ним не Теламон, не тот, кто мог защитить себя, показаться выше, страшнее, угрожающе... наоборот. Шедлетский буквально умирал на глазах с надеждой в руках из ваты и швов. С игрушкой, которая в руках выжившего быстро испачкалась в крови. Меч по рукоять вонзился в горло, прошёл через трахею к лёгким. Бульканье крови, воздуха, остатков кричащего немого голоса было последним, что наполняло мёртвую тишину. Мелкая фигурка скатилась из мёртвой хватки на пол, затем её отпнули в угол пыльной башни чёрным носком обуви, думая сперва разорвать, но быстро позабыв о надоедливом неприятном сером образе.

Ничтожно.