i don't wanna die without livin'

сейчас уже почти ночь, но в этом городе трафик словно постоянно стремится усложнять жизнь каждому, кто вообще подумает о том, чтобы выехать на улицу, и аскеладду приходится лавировать, ориентируясь на навигатор и на собственное чутьё. крупному внедорожнику дорогу уступают почти всегда, если ехать достаточно нагло, и аскеладд этим пользуется, то и дело косясь на торфинна через зеркало заднего вида. тот умудрился попасть под огонь — в очередной раз — и теперь копошится там над своей простреленной ногой, ворчит и ругается — как и всегда — пока аскеладд едет по улицам, освещённым неоном и фонарями. радио успело выбесить аскеладда ещё минут десять назад, и теперь в салоне слышно только уличный шум через приоткрытые окна и, с помехами, голоса из рации, по которой аскеладду отчитывается остальная команда: — добрались до убежища; двое точно ранены, сейчас начну латать, — голос бьорна звучит спокойно, но в нем всё ещё слышен не сошедший до конца азарт потасовки. — чудно, — отвечает ему аскеладд, сворачивая на развязку в потоке машин, — у меня тоже один тут. мелкий, вредный, неугомонный, помнишь такого? эй, — он оборачивается к торфинну, чуть повысив голос, — заляпаешь мне винтовку, я тебе шею сверну. даже за чехол. — отьебись, а то назло заляпаю. чтоб ты страдал, — огрызается с заднего сидения торфинн, оскалив зубы. ерепенится явно из-за боли, но что уж тут поделаешь. посреди шоссе-то. он успел замотать себе ногу какой-то тряпкой, и в целом выглядит более потрёпанным, чем обычно после вылазок — и бледнее из-за потери крови. в салоне ярко пахнет железом. — сколько вам ещё ехать? — раздаётся из рации. — минут пятнадцать, если не встрянем. торфинн, взрыкнув, откидывается на сидении и прикрывает глаза. аскеладд выслушивает ещё пару коротких фраз по рации, удостоверяется, что всё в достаточной степени в порядке, и отключается. — ага, вот прямо исстрадаюсь весь, если ты помрёшь. как, свет в конце туннеля ещё не виден? слышишь фанфары ангелов? или ты слишком паскудник, чтобы тебя туда пустили, поэтому ждёт тебя только адское пекло? куда там отправляют долбоёбов, не помню даже. — отчасти аскеладд говорит с торфинном просто для того, чтобы тот отвечал и не отключался, не терял сейчас сознания — это будет рискованно с учётом его ранения, а аскеладду всё-таки не хочется заиметь на заднем сидении машины остывающий труп. не то чтобы рана была настолько серьёзной, чтобы торфинн успел откинуться за оставшееся время в дороге, но всё равно. поэтому, возможно, аскеладд подрезает на дороге очередную машину чересчур нагло. — их отправляют к тебе, блять, а я уже годами тут. хоть в аду отдохну от твоего гундежа, — скалится, так и не открывая глаз торфинн. аскеладд краем мозга думает, что в его голосе недостаёт благодарности за то, что аскеладд, вообще-то, вытащил его из-под огня. как и во взгляде, которым торфинн смеривает его в зеркале заднего вида. — за дорогой следи. или память тебе уже отказала и, куда ехать, ты не помнишь? — помню я, не начинай. скажешь про старческий маразм — окажешься посреди шоссе, и мне даже жаль будет того бедолагу, который на тебя там наедет. глаза у торфинна запавшие, усталые и тёмные. многоэтажки снаружи начинают выглядеть всё более потрёпанными, и их бесконечные стеклянные фасады постепенно перемежаются всё более спутанными линиями электропередач, растянутыми над дорогой, и старыми бетонными домами — ниже и беднее. — скоро приедем, сгружу тебя бьорну, и будешь его проблемой, а не моей. как там нога, ещё не отвалилась? — твоей проблемой я буду до конца твоей жизни, так что не надейся, — торфинн морщится, сверлит аскеладда взглядом. на нём самом тоже хватает следов драки, но это всё, по сути, мелочи: ссадины да царапины, в свете фонарей те свежие, что на руках, видны отчётливее. — не отвалилась и не планирует, не мечтай, — пацан устало фыркает, с куда меньшим запалом. — ещё не раз тебя пнёт, как восстановится. — о, вот и повод помереть завтра же, — усмехается аскеладд. — чтобы ты мне по мозгам не ездил. и не пинался, засранец. а то мне же, — он не смотрит прямо на торфинна, оглядывается, проверяя — не в первый раз, но в контрольный, — нет ли за ними хвоста, и сворачивает в неприметный переулок, спрятанный между полуживой аптекой и мусорными контейнерами, примостившимися у темных провалов окон; теперь наконец можно будет немного расслабиться, — тебя ещё на горбу сейчас тащить. очень сомневаюсь, что кто-то ещё из ребят на такое согласится. кому ты там в прошлый раз чуть лицо не расцарапал, стоило тебя закинуть на плечо? а теперь, вот, мне страдать, одному за всех отдуваться. — а нехрен было без предупреждения хватать. я бы сам дошёл, — всё-таки ворчит под нос торфинн, и аскеладд только закатывает глаза. он паркует машину рядом с ещё парочкой, оставленных под навесом, заглушает двигатель, поворачивается к торфинну уже прямее и добавляет: — а теперь скажи более внятно, как себя чувствуешь. — нормально. кровь вроде больше не идёт, но болит пиздец, — торфинн морщит нос и добавляет с явной досадой: — сам дойти не смогу, наверное. — ну, тогда помянем уже моё лицо, вероятно. раз уж ситуация настолько изменилась по сравнению с прошлым разом. — да не буду я царапаться, завали уже, — верится в это слабо, но такая уж у аскеладда работа — следить за теми, кому он платит. даже если они неблагодарные подростки, портящие ему конец четвёртого десятка жизни уже пятый год. иногда аскеладду кажется, что издевается он над торфинном просто для того, чтобы поддерживать себя в форме. смерив торфинна ещё одним взглядом, он пожимает плечами и выходит из машины, бросает по рации короткое «на месте», открывает уже заднюю дверь и, оперевшись рукой рядом, широко торфинну улыбается. — что, как принцессу тебя понести или как мешок картошки? давай руку, — говорит он, не дав торфинну нормально времени ответить. — дотащу тебя, болезного. — а это разные тарифы? беру самый дешёвый, — кривая улыбка нет-нет, да растягивает губы, и в темноте это заметно плохо, но всё же видно. но руку парень всё-таки протягивает, хоть и хмурится. — и вообще сам такой. — придумай оскорбления получше к следующему разу. аскеладд наклоняется к торфинну, суёт ему в карман кофты ключи от машины, а потом цапает его руку за запястье и утягивает дальше на себя, так, чтобы мог ухватиться аскеладду за плечо. поднять торфинна оказывается несложно — с его-то весом, и аскеладд приобнимает парня за спиной, вытаскивает насколько может аккуратно его из салона и подхватывает и под коленями, стараясь не задеть наспех сделанную повязку; из рукава, подумать только. — дверь закрой. вторая рука у тебя свободна. и переднюю тоже закрой, дотянешься. только очень тебя прошу, не урони ключи. у меня вообще нет желания придумывать, как бы потом с этим разобраться. таскать торфинна так или иначе аскеладду всё же не впервой, но держать его так… любопытно; он всё ещё очень легкий, маленький, хоть и всё ещё похож слегка на сжатую пружину — сделай что-то не так, и тут же вырвется, ощетинится и оскалит зубы. — да ты сама доброта, — ворчит торфинн, пока аскеладд поднимает его на руки, но за плечи хватается; достаточно цепко, чтобы потом закрыть машину и не свалиться. и даже не выронить ключи в процессе. вот может же, когда хочет. — ага, я такой. ценил бы больше. знакомые голоса из здания аскеладд слышит уже на подходе и слышит, как кто-то смеётся, а потом тут же громко вскрикивает от боли, и смеются уже другие голоса. надо бы напомнить им, что музыка, вибрацию которой слышно даже через стены соседствующего с ними бара с ужасной звукоизоляцией, и шум машин с улицы рядом, и ещё черт знает что — всё это не перекроет их дурных воплей, если продолжат так орать посреди ночи. но он об этом скажет, когда окажется внутри, и, к счастью, кто-то как раз приоткрывает дверь, встречая бравого командира и его явно не менее бравого найдёныша. торфинн усиленно делает вид, что держится бодрячком — то есть хмурит брови и поджимает губы так, будто от этого зависит его жизнь и его репутация. что забавно, потому что репутация у него сложилась и без этих гримас, хотя они явно тоже сыграли свою роль. впрочем, судя по всему, сейчас всех потрепало в достаточной степени, чтобы не обращать на них слишком уж много внимания. пара смешков не в счёт. тащи торфинна кто-то другой — и уже начали бы хлопать бы по плечам и подначивать. — бьорн! — аскеладд оглядывается, ища помощника, больше по звукам, чем глазами, и вскоре находит — тот вытирает руки мокрой тряпкой, и отчётливо видно кровь; где-то чуть позади него суетится монгол, заканчивает перевязку одного из бойцов — судя по обрывкам фраз, пуля прошла по касательной, и крови там больше, чем реальной опасности, но зашивать всё-таки пришлось. — глянь пацана, — бросает аскеладд бьорну, ссаживая торфинна на ближайший стол и потягиваясь, — пулевое в голень, кость, вроде, в порядке, если я всё правильно понял. бьорн смеривает торфинна взглядом и вздыхает, подцепив пальцами обвязанный вокруг ноги рукав. — неплохо придумал, молодец, — всё-таки говорит он, развязывая кустарную повязку, и, по крайней мере, старается сделать это аккуратно; закатывает темную штанину до колена, придерживая торфинну ногу, осматривает рану, хмурится, пока аскеладд облокачивается спиной о стену рядом и закуривает. он, почти не думая, отдаёт какие-то указания подошедшим к нему нескольким людям, а потом отмахивается и от этого — задание всё равно выполнили, сами теперь разберутся. не дети уже, и не то чтобы им сейчас что-то угрожало. а аскеладд задолбался. — бьорн, я его один не удержу! крови дохрена вытекло, два пулевых и перелом, imbécil, сиди ровно! — раздается откуда-то из центра комнаты голос с сильным испанским акцентом, потом смешивается с ещё большим количеством ругани на английском, норвежском и испанском, и аскеладду приходится прикрикнуть, пока бьорн смывает с ноги торфинна натёкшую кровь. в ботинке, наверное, тоже хлюпало, пока кровь не начала засыхать. гадкое ощущение. — слушай, — говорит бьорн аскеладду, — ты и сам можешь это зашить. рана чистая, кости, — потому что прощупать голень он торфинну тоже успел, осторожно держа его бледную тощую ногу в своих лапищах, — целы, так что просто промыть, вытащить пулю, заштопать и забинтовать. аптечку захвати, и там, — он хлопает ладонью по маленькой аптечке рядом на столе, ещё полной, и потом кивает в сторону лестницы, — спокойно разберётесь. аскеладд нарочито вымученно затягивается сигаретой и переводит взгляд на торфинна. тот не выглядит слишком уж довольным перспективами, но хоть от короткой похвалы бьорна успел немного расслабиться. даже поблагодарил, вы поглядите. но бьорн, такой засранец, предпочёл сплавить торфинна аскеладду. помнит, наверное, как тот до крови как-то царапнул ему щёку, когда пришлось вытаскивать из его бока дробь. аскеладд сверлит бьорна взглядом, а потом улыбается, зажав в зубах сигарету. — ну что, судья огласил приговор. снова тебя таскать. — а ты уже во вкус входишь? понравилось? — торфинн поворачивается к нему, беззлобно осклабившись. однако участи своей не противится. а ведь мог бы немного, хотя бы для приличия. сидит себе вместо этого, мелкий засранец, покачивает здоровой ногой в воздухе, бросает короткий взгляд чуть поблёкших глаз на бьорна, хлопнувшего его по плечу перед тем, как уйти в другой угол комнаты, где монгол продолжает материть кого-то на испанском. — ага, обязательно, — аскеладд натягивает на лицо ухмылку и тушит окурок в банке-пепельнице рядом, суёт торфинну аптечку. — так и сделаю, только мы останемся наедине. одни, в пустой комнате, и у меня в руках шприцы и иглы. вот повеселимся. давай, цепляйся, обезьянка. быстрее начнём, быстрее я смогу уже выпить и отдохнуть от вас всех. разумеется, торфинн закатывает глаза. будто это решит все его проблемы. — знал, что ты извращенец, но чтоб настолько, — он встряхивает головой, надеясь, что бардак на ней прикроет ну очень не к месту вспыхнувшие кончики ушей. одной рукой он сцапывает аптечку, а вторую перекидывает аскеладду через плечи. всё-таки царапается, кажется, хоть и слегка. — да ладно сразу извращенец. с чего бы тебе знать. — не намёк и намёк одновременно, потому что аскеладду никогда не хотелось делать жизнь торфинна легче. особенно сейчас. он даже желание закинуть пацана на плечо давит вроде как только из чистого прагматизма — не хочется потом разбираться, если тот всё-таки отключится из-за таких фокусов. но нести его оказывается очень легко. конечно; сколько там в нём веса-то вообще? и ладонь снова лежит у торфинна на спине, под лопатками, чувствует его тепло. аскеладду хочется разобраться с этим побыстрее, а потом всё-таки выпить чего покрепче. поднявшись и ногой прикрыв за ними дверь, он сгружает торфинна на собственную узкую кровать, прикрытую неровно наброшенным сверху дешёвым клетчатым пледом. садится рядом и, нашарив провод, втыкает в розетку вилку питания живой ещё каким-то чудом лампы. — разувайся, — бросает он торфинну, копаясь в аптечке. — за ручку тебя, надеюсь, держать в процессе не понадобится. это какая пуля у тебя, кстати? или ты уже перестал считать? торфинн успел уже было обмякнуть на кровати, вымотанный за день, но потом всё же вздыхает и тянется снова сесть ровнее, тянется к ботинкам. морщится при этом — разумеется, не самое приятное дело, — но всё-таки стягивает оба и откидывает куда-то в угол. носок у него тоже ожидаемо в крови. — десятая, — отвечает он на вопрос аскеладда, неискренне коротко засмеявшись, и снова смеривает свою ногу взглядом. кровь с неё уже смыли, и рану видно лучше. — считай, юбилейная. это точно стоит отметить. — ага, определённо, — аскеладд присвистывает, вместе с торфинном пару секунд поглядев на свежую рану в его голени, а потом пожимает плечами. — сейчас вернусь. — куда собрался? — вскидывается торфинн по привычке, цепляясь за свою закатанную штанину, но аскеладд только отмахивается: — ты хочешь, чтобы я грязными руками у тебя в ноге ковырялся? на это торфинн реагирует только привычным уже ворчанием, и аскеладд в качестве жеста поддержки кидает в его сторону фляжку из кармана. приглушённое «охренел?!» он слышит уже из-за только прикрытой двери ванной комнаты. статус лидера позволял иметь более личную, чем общажная душевая, две штуки на один этаж, и аскеладд иногда был этому крайне рад. как сейчас. ну да, охренел, будто новости, ей-богу; будто не привык торфинн к своим девятнадцати к тому, как аскеладд себя ведёт. пока моет руки, аскеладд поднимает взгляд к зеркалу, отвлекается от оттирания с кожи грязи и засохшей крови. сам он тоже выглядит не лучшим образом: волосы грязные и растрёпанные, запылённые, и на скуле тоже какая-то грязь, и даже на угол челюсти затесалось тёмное красноватое пятно. откуда, интересно. наверное, осталось с тех пор, как аскеладд затаскивал торфинна в машину, ещё там, в городе, и потом как-то прошёлся рукой по лицу. это мелочи. торфинну сегодня всяко досталось больше. аскеладд снова опускает глаза к своим рукам, пока вода с лёгким розоватым оттенком стекает в раковину, и вымывает грязь между пальцев и из-под ногтей, умывается холодной водой и случайно задевает синяк недельной давности. морщится. обычно он бережёт лицо, ему всё-таки с этим лицом договариваться с заказчиками в те редкие моменты, когда встречи должны быть личными, но тогда на вылазке ему не повезло, и сейчас на скуле остался уже почти полностью сошедший бледный синюшный след. мысли снова возвращаются к торфинну — с его рассечённой бровью, ссадиной где-то на щеке, мешками под глазами. ему это странным образом идёт. аскеладд моргает, снова плещет на лицо ледяной водой, встряхивается; старается не думать о том, как несколько недель назад держал лицо торфинна в ладонях, цеплял слегка ногтями шею, пока торфинн сам зарывался руками ему в волосы. — я тут истекаю кровью, если ты забыл, — громко заявляет торфинн из-за двери, и аскеладд отбрасывает эти мысли. он просто устал. ладно, не до конца отбрасывает, но задвигает поглубже. вернувшись, он обнаруживает, что фляжку торфинн не трогал, и подбирает её сам, сразу делая оттуда глоток водки. не слишком большой, но достаточный, чтобы не отвлекаться, чёрт возьми. — ну что, приступим к экзекуции, — мурлычет аскеладд себе под нос, копаясь в аптечке. — а у меня выбор есть? — а это был не вопрос. сиди спокойно. торфинн только фыркает, пока аскеладд садится рядом с ним на кровать, удобно устроившись прямо у согнутой ноги. он знает, что делать с такими ранами, и знает, что на торфинне всё заживает, как на собаке, поэтому и собственное волнение заталкивает подальше. сейчас важнее сделать работу, чем думать о чём-либо ещё в принципе, поэтому болтает аскеладд просто по привычке. — и, пожалуйста, начни пинаться, только когда я закончу. если терпеть будет слишком трудно, скажешь, и миленькая медсестричка прибежит сделать тебе укол. анестезия, правда, только местная, — пальцы чуть постукивают по коже совсем рядом с раной, — и обколоть тебе придётся половину ноги, но что поделать. в конце концов, — аскеладд выпрямляется и достаёт из аптечки пинцет, — мне ещё надо пулю тебе вытащить. — а мне кажется, что ты так и напрашиваешься на пинок уже сейчас, — торфинн скалится, сжимает в кулаках покрывало, явно пытается сдержать злость. — передам бьорну, как ты о нём отзываешься, — выплёвывает он, но потом вынуждает себя сделать глубокий вдох и такой же глубокий выдох. — анестезия не понадобится, если не будешь медлить. давай уже. я не меньше твоего устал. — да он поржёт только, — с улыбкой отвечает аскеладд и кивает на фляжку. — хлебни тогда для храбрости. но немного. на антисептик он не скупится, протирает и пинцет, и саму рану протирает тщательно. и, сев так, чтобы не загораживать себе же свет лампы плечом, лезет пинцетом в рану — к счастью и к несчастью одновременно, калибр был небольшой, но приходится крепко перехватить торфинна второй рукой за колено, чтобы, если что, не дёрнул ногой слишком уж сильно, чтобы зафиксировать его так хотя бы частично. или чтобы не пнул аскеладда в челюсть. — блять! — вскрикивает торфинн, крепче, до белых костяшек, сжимая в кулаках покрывало. дышит он тяжелее, пытается держать себя в руках, но ему явно больно, и бледность становится заметнее. — вот и в кого ты такой мудак? — хочешь, я тебе потом пластырь туда налеплю с сердечками? или с дельфинчиком, — покрывало быстро покрывается водянистыми багровыми пятнами, но аскеладда это сейчас не заботит; отчасти для этого оно здесь и нужно, так что и хрен с ним. будто в первый раз придётся выбрасывать какие-то окровавленные тряпки. — на хер себе налепи. с дельфинчиком, под цвет глаз. — что, после того, как ты меня за хер и укусишь? ну уж нет, сладкий мой, обойдёшься, — говорит аскеладд всё так же на автомате, особенно не думая, перехватывает рукой ногу торфинна крепче, сжимает колено в пальцах: — лежать. я почти закончил. — вот ведь раскомандовался. я тебе что, псина ручная? — аскеладд не слишком отвлекается на лицо торфинна, только слушает голос, но коротко голову всё-таки поднимает и отмечает с долей удивления, что теперь на его бледном лице проступил слабый румянец. но сейчас не до того, и уже вскоре он выуживает пулю, только совсем немного деформировавшуюся, из напряжённой и дрожащей ноги торфинна, и демонстрирует её последнему с поганой улыбкой. — держи. юбилейная же, — пуля ударяется торфинну о грудь, соскальзывает по тёмной майке на живот, в складки ткани, но торфинн ловит её раньше, чем она падает на покрывало, и сжимает в кулаке. прячет в карман. — ублюдок старый, — тяжело выдыхает он, а потом тянется к фляге и отпивает тоже, зажмурившись. по крайней мере, за эти годы научился не кашлять от крепкого спиртного. аскеладд только хмыкает и откладывает пинцет на стоящий рядом комод, лезет снова в аптечку, достаёт маленькую изогнутую иглу и нитки. — напомни, где там был твой последний шрам? ногу торфинна пришлось отпустить, и аскеладд искренне сомневается в том, что тот будет вести себя спокойно — но, может, дотерпит всё-таки. максимум десятка швов должно хватить — о том, как потом это всё будет выглядеть, аскеладд никогда особенно не задумывался, и поэтому его собственные шрамы, которые он латал сам, были хорошо заметны; но сейчас он даже старается, чтобы зашить пацану ногу как следует. просто из принципа, разумеется, только чтобы тот потом не ныл и не ездил ему по мозгам. — зачем тебе? — подозрительный взгляд можно почувствовать кожей. — да так, просто спросил, — хмыкает аскеладд, подняв быстро на торфинна глаза. он всё ещё улыбается, подмигивает торфинну из природной вредности и снова опускает голову. думает только о ране. затягивает очередной шов, обрезает очередной кусочек нити; его руки сейчас запачканы кровью, но, по крайней мере, так активно из самой ноги та уже действительно не течёт. закончив, аскеладд подаётся немного вперёд, чтобы осмотреть швы, кладёт торфинну ладонь на ногу с уцелевшей стороны; хмыкает удовлетворённо и принимается голень уже забинтовывать, отложив к пинцету и иглу и сполоснув руки антисептиком ещё разок. для верности. теперь комнату пропитал запах спирта и крови, припорошённый слегка металлом, порохом и потом, такой привычный после стольких лет, и движения аскеладда, когда он заматывает торфинну ногу бинтом, становятся словно чуть мягче, особенно когда он придерживает всей ладонью ногу снизу, чтобы удобнее было обернуть вокруг неё ещё один слой повязки; завязывать приходится достаточно туго, чтобы бинты не сползли за ночь. а потом он решает — была не была. он заканчивает перевязку, завязав маленький узелок сбоку, словно бы играючи чмокает торфинна в голое острое колено и ставит подбородок туда же, скрестив пальцы в замок на ткани штанины и готовясь, если что, отстраниться. — а теперь волшебное слово. давай, я тебя ему учил. начинается на «спа», заканчивается на «сибо». — ты перебрал, что ли? — напряжённо подобравшийся торфинн приподнимается на руках, наклоняясь поближе к чужому лицу, и показательно принюхивается. — спасибо, — буркает он едва слышно, скривившись так, будто за каждую букву в слове с него берут минимум по центу. — не люблю быть тебе должен, — в глаза Аскеладду он не смотрит, пусть в таком положении это было бы удобнее всего. скулы у него всё ещё слегка красные даже в таком неверном свете. аскеладд фыркает, клацает легко зубами, стоит торфинну податься ближе, и улыбается шире. и сцапывает торфинна одной рукой за подбородок, вынуждая поднять голову, чтобы смотрел прямо; он знает, что сейчас торфинна может мутить из-за боли в ране, которую аскеладд всё-таки разбередил, пока обрабатывал и зашивал, и что у него может кружиться голова. — а я ведь могу и из зарплаты тебе вычесть то, что пришлось тебя на горбу тащить. колени-то уже, — он пару раз похлопывает торфинна по голому колену, — знаешь, не те, что раньше. что-нибудь ещё? ужин в постель, девку под бок? — вот и хрена с два ты такой довольный? — торфинн поджимает губы, но не вырывается. щурится в ответ на аскеладдову улыбку. — только если за твой счёт. и можно без девки, — и в голосе снова слышится извечное раздражение. — ну да, я давно уже заметил, что девки тебя интересуют не особенно, — аскеладд скалится почти, хоть и понимает, что мог бы давно уже уйти, оставить торфинна отсыпаться в одиночестве, но хочется ещё с ним поиграть. хочется проверить, до чего получится дойти. а ведь всё-таки не перебрал — побольше нужно было бы. да и нравится, как ощущается под пальцами кожа торфинна, что себя обманывать. — или ты тут кого стесняешься? остальных? или меня? и пальцы самую малость крепче сжимаются на ноге торфинна, подушечки вжимаются во внутреннюю сторону колена; всем весом, по крайней мере, аскеладд на раненую ногу торфинну не наваливается — не настолько мудак; но в достаточной степени даже себя готов мудаком признать, чтобы пальцами второй руки легко почесать парой движений торфинна под подбородком. тот, что забавно, немного приподнимает в ответ на это голову. — а ведь уже взрослый. это мы, вроде, уже все выяснили, — и особенно аскеладд, позволяющий себе сейчас ярче вспомнить. — ещё чего, кто тут стесняется, — бравада, разумеется. — зато ты ничего не стесняешься. и возраст на это никогда не влиял. тебе-то что надо? может, ещё немного освежить память. аскеладд быстро облизывает губы кончиком языка. возможно, стоило бы остановиться, вот только реакций из торфинна хочется вытащить побольше. и да, аскеладд прекрасно понимает, что сейчас, когда торфинн ранен и устал, держать лицо ему сложнее, как и решать что-то здраво. но будто бы торфинн врал, называя его ублюдком все эти годы. — да просто интересно, чего ты такой смирный, — аскеладд чуть наклоняет голову к плечу, ставит снова подбородок торфинну на колено, почти на уровне с его лицом. возможно, всё-таки стоило бы остановиться, повести себя по-взрослому, не провоцировать парня так в лоб и вообще к нему не лезть, но какой-то тихий голос на подкорке словно подсказывает, что вряд ли бы торфинн так жался бы к нему тогда; вряд ли бы жался так к любому, кто удосужился бы его поцеловать — а потом, после этого, как абсолютный грешник, позволил себе захотеть ещё. — любопытство кошку убило, — это звучит вполовину не так ядовито, как стоило бы, но торфинн, кажется, слишком устал и для этого. поэтому аскеладд видит, как мечется его взгляд. от глаз аскеладда ниже и снова обратно, будто торфинн надеется, что аскеладд этого не заметит. но каждый такой маленький жест только убеждает аскеладда в том, что он может продолжить. в том, что не он один помнит, как тогда ощущалась возможность прикоснуться. провести по рёбрам ладонью, сжать худую сухую талию. — удивительно даже, что ты в таком случае всё ещё жив. с твоей-то… любознательностью, — аскеладд приподнимает брови, а потом, не сводя с торфинна взгляда, даёт руке соскользнуть по ноге чуть дальше. словно пробует воду. пальцы проходятся по жёстким складкам мокрой от крови ткани джинсов выше колена и касаются уже более уязвимого участка на бедре, с внутренней его стороны; запястье аскеладда теперь лежит у торфинна на колене, и широкая и грубая ладонь на бедре, немного выше, и мизинцем аскеладд легко поцарапывает жёсткий шов. — жив, чтобы хорошо не жилось тебе. торфинн смотрит всё ещё зло, но смотрит на руку аскеладда, и явно не находится со словами, и упускает момент, когда протест не выглядел бы запоздалым. наигранным. — руки, Аскеладд, — всё-таки шипит он, а потом срывается, пихает Аскеладда пяткой в плечо. — и кому из нас двоих тут нужна девка, а?! — он краснеет не то от смущения, не то от злости, уставившись в глаза аскеладда. в этом взгляде можно почти без усилий прочитать желание сказануть что-то резкое, прогнать, сожаление о том, что бьорн оказался занят, и теперь они оказались тут вдвоём — и одновременно всё то же пресловутое любопытство. а аскеладд только смеётся, негромко, низко. да, он всё ещё может ошибиться в том, что видел и замечал, но верит своему чутью — и чует он сейчас далеко не только злость. иначе бы не присмирел пацан действительно так сильно; хотя казалось бы. поэтому, не позволив торфинну всё-таки отпихнуть себя, он перехватывает его здоровую ногу изнутри, дав соскользнуть мимо плеча, и прижимает крепко и тяжело, рывком почти, её к покрывалу. вторую ногу торфинна он всё ещё держит, но теперь, в таком положении, может наклониться к нему ближе, подавшись вперёд между теперь почти неудобно раздвинутых коленей. взгляд у торфинна явно меняется, и теперь куда менее взбешённый. интересно, он вообще знает, как много можно прочитать по его лицу? — не заинтересован, — вкрадчиво сообщает аскеладд торфинну. он ладонями чувствует чужие напряжённые, сильные мышцы, но всё равно не может отделаться от мысли, какой же сейчас торфинн перед ним уязвимый. относительная редкость. — в чём тогда заинтересован? — спрашивает в ответ торфинн чуть ли не буднично. — всё ещё задаюсь вопросом, что это ты вдруг так притих, — аскеладд улыбается, и ладонь с колена раненой ноги ложится торфинну на плечо. — где же вся прыть? взгляд аскеладда цепляется за то, как в резком свете лампы откуда-то сбоку дёргается чужой кадык, но потом аскеладд снова переводит глаза на лицо торфинна, спустя всего секунду. — будто сам не знаешь, — торфинн зыркает на аскеладда из-под лохматой чёлки; то на его руку на плече, то снова на лицо. — коплю силы, чтобы тебе всыпать. неубедительно; укусить бы эту напряжённую шею — вряд ли торфинн всерьёз воспротивится, судя по тому, как сейчас смотрит, и аскеладд давит ему на плечо. — а если в тебе? — двигается аскеладд вроде неторопливо, текуче, но уже скоро оказывается над торфинном, сместившись на жалобно скрипнувшей койке. — значит, отстойные у тебя вкусы, старик, — криво усмехается торфинн, но улыбка не трогает глаза. в них остаётся что-то тяжёлое и тёмное. невысказанное. торфинн больше не сводит взгляда с лица аскеладда. смотрит так, будто сейчас сам хочет вцепиться в аскеладда зубами. зверёныш. — в прошлый раз мне так не показалось, — на этот раз аскеладд говорит чуть тише, снова вкрадчиво, и кровать снова поскрипывает, когда он ложится чуть иначе, упираясь коленом у отведённой в сторону ноги торфинна, касается при этом мельком его груди своей. сильнее сжимает в пальцах его плечо, вынуждая оставаться так — пригвождённым к покрывалу. а потом, снова положившись на интуицию, аскеладд разрешает себе наконец опустить голову, выдохнув на край чужой острой челюсти, коснуться кромкой зубов шеи и тут же сжать. ощущение шеи торфинна в его зубах кажется аскеладду инстинктивно правильным, даже — особенно — когда он чувствует так вибрацию голоса. — блять, ты что… — торфинн скалится, взвивается под ним, одной рукой вцепляется аскеладду в плечо, другой — в затылок. но вместо того, чтобы за волосы же и оттянуть, к чему аскеладд был бы готов, тащит его на себя, ближе к открытому горлу, и это побуждает аскеладда сжать зубы снова, рядом, крепче. торфинн рычит, но всё ещё аскеладда не отталкивает; наоборот, зарывается ему в волосы руками, царапает загривок, и отстраниться совсем немного, просто чтобы можно было говорить, аскеладд вынуждает себя силой. — а тебе разве хочется сопротивляться? — выдохнуть это получается торфинну в самое ухо, и мочку аскеладд тоже прикусывает, целует кожу чуть ниже. пробует, смакует. и из-за того, как жалобно почти торфинн втягивает сквозь зубы воздух, аскеладд теряет ещё немного самоконтроля. он утекает капля за каплей, и аскеладд сглатывает, даёт рукам сместиться торфинну на талию, сжать, почувствовать большими пальцами рёбра под кожей и тонкой тканью, а потом и притереться к нему всем телом. торфинн рычит, жмурится, сжимает пальцы на задней части его шеи крепче, дёргает бедром, словно в неумелой попытке сжать ногами бока аскеладда, нависшего над ним дамокловым мечом. всё-таки смотреть на него такого — одно удовольствие, и аскеладд поднимает голову, заглядывает ему в лицо: — отвечай. хочешь, чтобы я сейчас остановился? — не… — голос торфинна не слушается, сипит, и выглядит сейчас торфинн так, будто его загнали в угол, и драться он будет готов до последнего; вот только его следующие слова снова аскеладда пробирают. — …не вздумай. торфинн вздёргивает верхнюю губу в оскале, а потом цепляется за аскеладда смелее, за кофту тащит его на себя и, явно почти не думая, прижимается раскрытым ртом к горлу, чуть левее кадыка. дразнит, царапая кромкой зубов, а потом наконец смыкает их на коже и тянет. больно. но так хорошо. и так хорошо всё-таки услышать подтверждение собственного желания от торфинна вслух. аскеладд сам не замечает, что почти урчит, улыбается широко и поддаётся чужим рукам. — как скажешь, сладкий, — издевательски почти, но на деле — чтобы раззадорить ещё сильнее, потому что, и аскеладд не видел смысла отрицать, слишком уж ему нравилось, когда торфинн проявлял что-то настолько ярко и без прикрас. его нравится держать — понимая, что торфинн вольётся в игру, попытается вырваться, будет выгрызать себе свободу фигурально и нет. и, судя по силе его укуса, живого места на аскеладде уже очень скоро останется не так много; пусть. но за волосы торфинна он всё же сцапывает, сжимая пряди в кулаке — хочется снова вытянуть из него такой вкусный звук, и торфинн его не разочаровывает — и оттягивает его голову от своей шеи, ничего не говоря, ничего не давая сказать и торфинну, только крепко и голодно целуя в губы; тело само льнёт к чужому ближе, гибко и плотно, и этот первый их поцелуй после нескольких недель попыток что-то там отрицать ощущается сладким донельзя, пьянящим, и аскеладд улыбается торфинну в губы. — что, сможешь вести себя тихо? — спрашивает он, оторвавшись ненадолго от поцелуя и соскальзывая рукой с талии торфинна ниже, к паху. — достаточно тихо. а то голос-то звонкий, я знаю. иногда аскеладду хочется проклясть своё воображение. но торфинн и сам к нему жмётся, гнёт слабо спину, обнимает всё-таки аскеладда ногами, и ладонь аскеладда ложится уже ниже, и сам он чувствует чужое возбуждение. — ты за кого меня держишь? — фыркает торфинн; всё ещё храбрится, пытается показать зубы, и аскеладд играючи кусает его за край челюсти. — смогу. — за маленького, — аскеладд улыбается, сжимает торфинну член через ткань брюк и снова кусает его под челюстью, — несдержанного, — торфинн скалится, толкается бёдрами к ласкающей его руке, и аскеладд кусает его крепче, — ублюдка. — пошёл ты, — выдыхает торфинн и сам, словно не замечая этого, подставляет аскеладду шею; открывается клыкам. — мне нравится. чтобы выпрямиться и сесть между ног торфинна, уложив его бедра на свои, аскеладду приходится прижать его за плечо к постели. может, потом, если понадобится, можно будет зажать ему рот или вжать его лицом в покрывало. а пока можно схватить его за ремень, вслепую тот расстегнуть и за пояс штанов подтянуть рывком к себе ближе. — и всё-таки интересно, — выходит почти задумчиво, пока аскеладд оглаживает грубую ткань чужих джинсов, проводит ладонями по внутренней стороне бёдер, — почему мы тогда не продолжили. — потому что тебе было рано лезть внутрь, — торфинн кривит губы, прискаливается, а у аскеладда вырывается невольный смешок. — а теперь, видимо, в самый раз. — а ты определённо мастер флирта, ты знал? — теперь аскеладд всё же расстёгивает торфинну джинсы, пряжка болтается рядом, позвякивает словно бы особенно недвусмысленно, но аскеладд справляется, залезает горячими руками под нижний край кофты, оглаживает живот и бока и задирает ткань выше. — сними, будь умницей. улыбка у аскеладда широкая, клыкастая, когда он дёргает за темную ткань, но руки всё же скоро перемещаются ниже, немного стягивают пояс чужих штанов, лезут под резинку боксёров; от торфинна сейчас пахнет кровью, спиртом и кожей, но полюбоваться на то, как выглядит его лицо в такой момент, аскеладду пока что хочется больше, чем прижаться лицом к его шее снова и жадно втянуть носом запах. пока что. тем более что торфинн всё-таки прислушивается и, дёрнув бёдрами, стаскивает через голову кофту. отбрасывает её куда-то в сторону, явно не думая о том, где та окажется, а потом, не сдержавшись, тихо стонет и еле успевает зажать себе рот рукой, когда аскеладд проходится ладонью по всей длине его члена. ему жутко идёт. но аскеладду мало; этого ему точно мало, и он вытянет из торфинна ещё, особенно сейчас, когда тот второй рукой цепляется аскеладду за предплечье, обвитое чернильным узором, и вжимает ногти в кожу у самого запястья, тянет ближе. аскеладд видит сейчас каждый его вздох, отмечает взглядом каждую деталь его тела — да, в торфинне всё ещё осталась подростковая угловатость, но чётко проступают мышцы и ставшие всё-таки пошире плечи, а потом аскеладд замечает, как на него смотрит сам торфинн, и невольно улыбается шире. не то чтобы торфинн смотрел на его лицо, и видеть такое неприкрытое желание приятно донельзя. искренне, пьянящее, несдержанное, такое живое, что хочется загрызть. особенно когда торфинн облизывает губы, скользнув взглядом ниже, куда-то аскеладду к паху. аскеладд улыбается и склоняется ниже. приходится поосторожничать, чтобы не разбередить собственноручно наложенные швы, а ещё не дать торфинну при этом слишком дёргаться, а ещё, гудит в голове мысль, всё же хочется распробовать, и этой мысли аскеладд не успевает и не слишком хочет воспротивиться. его руки аккуратно расправляют штанину торфинна, а губы ложатся печатью ниже пупка, и аскеладд касается кожи языком, слышит откуда-то сверху приглушённый рык, шорох ткани совсем рядом, когда торфинн скребёт пальцами покрывало, отчего-то себя ограничивая. так сильно волнуется, что ли? — ты чего там ржёшь? — спрашивает торфинн, и аскеладд поднимает чуть удивлённый взгляд. сам не заметил, как вырвался смешок. торфинн встречается с ним глазами и тут же их отводит. прелесть. — приподнимись, — бросает он торфинну, легко перекинув его здоровую ногу себе через голову, закинув оба колена поверх локтя и в довесок хлопнув его по бедру у самой ягодицы. торфинн шипит, словно взбешённый кот. — не обессудь, покомандую тобой сегодня ещё немного. — как будто это что-то новое, — и голос у торфинна звучит более хрипло, чем обычно. бёдра он, правда, всё равно приподнимает, и аскеладд ухмыляется шире, стягивая с него джинсы вместе с бельём, хотя бы для проформы поосторожничав с раненой ногой. — ну да, со стояком ты рядом со мной не впервые. — а сам раздеться не хочешь? — огрызается торфинн, сверля его взглядом, но аскеладд слишком сбивается, оглаживая жадными руками голую кожу, чуть влажную от пота и крови, ощущает напряжённые мышцы под ней. он хочет было ответить, даже думает, чего бы такого сделать или сказать в ответ, но цепляется глазами за обнажённое сейчас тело, не замечает даже, как сбивается сильнее дыхание. и почему он вообще так сильно завёлся сейчас? не подросток ведь уже, в отличие от. он перехватывает ноги торфинна снова, снова раздвигает, на этот раз приобняв колено здоровой ноги, наклоняется к бедру с этой же стороны и кусает чуть выше колена, голодно, крепко. жадно. — тебе чертовски идут синяки, — не подначка, не очередная попытка раздразнить; скорее исповедь грешника тяжёлым задушенным шепотом. — вот как? — торфинн рвано выдыхает и в этот раз даже не хмурится, — тогда оставь побольше. потом. приподнявшись на локтях, он рывком забирается аскеладду на колени, взрыкнув как от слабой боли, утыкается лицом в его чуть взмокшую шею и жадно, шумно втягивает запах, пока руки бесцеремонно влезают под кофту. у торфинна жадные руки, горячие, жестковатые и сейчас особенно наглые, и он прижимается губами к шее аскеладда, и аскеладд, тяжело выдохнув, сразу же тянет его к себе, обхватив обеими руками поперёк спины. — я сказал снимай, — слышит он голос торфинна, пока тот недвусмысленно дёргает ткань кофты вверх, но своих рук не убирает. жёстко оглаживает ладонями от пояса до груди. и аскеладд подчиняется — отклоняется назад немного, чтобы не ударить торфинна случайно локтем, стягивает через голову пропотевшую ткань и снова притягивает торфинна к себе за шею, на этот раз уже чтобы поцеловать, спрятать у него на губах собственную пьяную улыбку. целуется торфинн так же голодно, как и сам аскеладд, стукается зубами, и отстраняться быстро совсем не хочется, поэтому одну руку торфинна он нашаривает на ощупь, не отрываясь от его рта, и тянет ниже по своему животу; движение почти резкое, но сейчас сложно иначе. хочется слишком сильно. — я хочу тебя взять, — тяжело выдыхает аскеладд, снова потянув торфинна за волосы, чтобы разорвать поцелуй. — сейчас. — тогда прекращай медлить уже. и бери, — и даже грубость никак не помогает торфинну спрятать то, как вздрагивает голос. с рукой в волосах ему не отвернуться и не спрятаться. его пальцы подцепляют замок на штанах аскеладда; он не удосуживается даже ремень расстегнуть до конца, расслабляет только, чтобы можно было скользнуть ладонью под пояс и обхватить через бельё крепко стоящий член, нарочито медленно и плотно приласкать. взгляда торфинн теперь уже не отводит — смотрит хищно, улыбается, и в глазах у него пляшут черти. аскеладд низко смеётся, больше из-за азарта и разгорячённости, чем буквального веселья; может, дело в водке, может, в суматошном дне, но в первую очередь в попавшемся к нему в руки наконец мальчишке — и аскеладд ему попался тоже, судя по тому, как яро тот пытается облапать каждый доступный ему сантиметр кожи. льстит. — как скажешь, — улыбается аскеладд и тут же довольно выдыхает, когда торфинн лезет ему в штаны, проводит рукой; явно непривычно, для него-то, но в его случае недостаток практики отчётливо компенсируется пылом; и желание эту практику получить. нет, аскеладд знал, что торфинн всегда ныряет в омут с головой, но просто ещё не видел этого в таком контексте. не когда можно было позволить себе не сдерживаться. и всё-таки, почему они не зашли дальше в прошлый раз? но сейчас аскеладд устраивает обе руки у торфинна на талии, сжимает, спускает ладони ниже, оглаживает голую кожу и бросается в торфинна ещё одной подначкой: — тогда решай, готов ли ты пытаться сейчас с простреленной ногой меня оседлать, или всё-таки ляжешь. или, — он щурится, пока не пытаясь сдвинуть устроившегося на его коленях парня, — мне тебя уложить силой. — я не… — торфинн вдыхает поглубже, и аскеладд ладонями чувствует его дыхание. — ну попробуй, — он зеркалит прищур, вздёргивает угол губ. — будешь использовать обе руки или одной справишься? умеешь ты выбрать время для спарринга. — какой спарринг может быть лучше того, где я могу дать тебе по голой заднице? — аскеладд клыками цепляет край челюсти торфинна, потом полноценно целует ниже, чтобы оставить след, и в это время мягко отстраняет от своего паха его руку. не слишком хочется прерывать прикосновение, конечно, но раз уж тут такое дело, то можно и потерпеть немного; к тому же, оставляя на шее торфинна метку за меткой, можно снова на него навалиться, прижать к покрывалу, а потом схватить за плечо, поцеловав ещё розоватый шрам, как раз тот, который торфинн упоминал. видно, как торфинн плывёт, как постепенно плавится всё больше, поддаётся и позволяет себе получать удовольствие, но вот перевернуть себя он всё-таки не даёт: — ну уж нет, — торфинн хмурится, дёргает плечом под ладонью аскеладда, плотнее сжимает его бока коленями. — дай мне смотреть на тебя. — да ты романтик, а? — следующий поцелуй ложится поверх уже раздраженной укусами кожи, и аскеладд прижимается к бёдрам торфинна своими, слышит, как тот снова стонет сквозь сжатые зубы, — тогда пожелание взаимно. и лицо не прятать. — ишь раскомандовался, — фыркает торфинн, закатив глаза. — посмотрим. — ничего, если что, сделаю так, чтобы не прятал. торфинн, кажется, после такого обещания снова хочет взглядом в нём что-то процарапать, но отвлекается достаточно, чтобы аскеладду хватило времени покопаться мельком в аптечке и выудить оттуда тюбик мази. почти хватило — пинок коленом в бок он всё равно получает. — ты там уснул? — и тянется ещё, наглец, снова к паху аскеладда, снова к его члену, словно пытаясь так поторопить. — или передумал? — я всё понимаю, bachgen, кровь тоже смазка и всё такое, но мы же так не хотим, правильно? — понятно, что как минимум половина этого возмущения напускная, но пикировку грех не поддержать. аскеладд перехватывает колено торфинна, разводит его ноги шире и садится ближе, сдвинувшись на кровати — и так оказывается удобнее скользнуть влажными из-за импровизированной смазки пальцами между чужих ягодиц, пока что только дразня. и ведь торфинн отзывается на это — подаётся бёдрами к прикосновению, к пальцам. паршивец. — не волнуйся, — словно пробуя проверить реакцию, мурлычет аскеладд, — слишком церемониться я не буду. — очень на это рассчитываю, — выдыхает торфинн, снова не глядя сейчас прямо в глаза; его взгляд застрял где-то на уровне груди аскеладда, он то и дело жмурится, и его ладонь цепляется за ещё прикрытое тканью штанов колено, лежащее под его собственным бедром. а ведь церемониться аскеладд действительно не собирается; и дело ещё и в том, что долго ждать он сейчас просто не смог бы. внутрь сначала толкается один палец, а потом, через несколько движений, и второй, и аскеладд следит за выражением чужого лица, ловит каждую деталь: прилипшие к вискам волоски, влажный блеск кожи на искусанной шее, приоткрытые немного губы — и хочется запомнить только больше, ярче. торфинн справляется неплохо, дышит, старается хоть немного расслабиться, словно желание близости пересилило его вспыльчивость. — смотри на меня, — напоминает торфинну аскеладд, не удержавшись, и наклоняется к нему ближе, оперевшись рукой над его плечом. — сам же хотел, нет? — этим и… занимаюсь, — с трудом выдыхает торфинн, и аскеладд добавляет к двум пальцам третий. торфинн срывается на высокий судорожный вздох, невольно разводя ноги шире, вздрагивает неровно, а потом всё-таки встречается с аскеладдом глазами. аскеладд хочет его сожрать. он сам тянется ближе, и торфинн помогает, перехватывает его плечи, вжимается в кожу ногтями. словно хочет, чтобы аскеладд просто его наконец взял — присвоил себе целиком; и каждый виднеющийся сейчас на теле торфинна след зубов или рук аскеладда только лишнее тому доказательство. торфинну действительно жутко идёт, и аскеладд снова подаётся к его шее, крепко целуя и без того расцвеченную кожу, пытается не думать только о том, как хорошо торфинн принимает даже только его пальцы. не думать не получается, и аскеладд сжимает на шее клыки, потом сразу же зализывая укус, чувствуя губами, как тяжело торфинн сейчас дышит. — готов? — спрашивает аскеладд негромко, дав пальцам выскользнуть, прихватывает зубами ещё и мочку уха. он мог бы растянуть удовольствие, да, уделить этому больше времени, но торфинн снова крепко обнимает его коленями за пояс, поёжившись, и аскеладд вспоминает, что и его собственный член тоже хочет хоть какой-то ласки. в следующий раз он точно будет мучить торфинна удовольствием, заметным сейчас по тонкой морщинке между нахмуренных бровей, куда дольше. — давно уже, чёрт, ты можешь просто… — торфинн снова прискаливается, жмурится коротко и обнимает аскеладда рукой поперёк плеч, царапает местечко на лопатке, где аскеладд уже с полтора десятка лет носит шрам. — неугомонный, — невольно улыбается аскеладд в ответ и смазанно целует торфинна в угол губ. отвлекает его совсем немного, хоть и знает, что тот не отцепится даже чуть-чуть — более того, сам цепляется аскеладду за плечи, — чтобы аскеладду было удобнее пристроиться к его бёдрам своими, стащив пояс расстёгнутых брюк ниже. разумеется, торфинн всё ещё очень узкий, и аскеладд давит в горле глухой стон, пока медленно толкается бедрами вперёд, глубже, чтобы войти целиком. торфинн словно хочет украсть его стон ртом, цепляет аскеладда за подбородок и глубоко, крепко целует сам: кусается, лижется, лезет языком в рот, вылизывая тот изнутри, обводя кромку зубов и острые кончики клыков. в тот раз торфинн целовался практически так же, неумело, но очень голодно, и аскеладд отвечает ему тем же, кусается, и в свою очередь крадёт его прерывистые тяжёлые вздохи, а потом и негромкий, мягкий почти стон. такое слишком хочется слышать, и аскеладд разрывает поцелуй, укусив торфинна крепче, мажет губами по подбородку, по нижней челюсти торфинна, по шее, которую торфинн охотно подставляет его зубам, снова по челюсти и губам, пока понемногу начинает двигаться быстрее; руки мнут кожу, такое податливое сейчас тело, и аскеладд жмурится, прижимается лбом к виску торфинна — вот так, — выдыхает он охрипше, чувствуя крепкую хватку рук торфинна на своих плечах, то, как он царапается, обхватив аскеладда поперёк спины. — хорошо. торфинн прихватывает край его уха: губами, потом зубами. сейчас, когда он так близко, аскеладд слышит, как выдохи то и дело срываются на тихий скулёж. — блять, — торфинн сжимается вокруг члена крепче, — аскеладд, блять… — задушенное, почти беззвучное «ещё» аскеладд еле может расслышать, но слышит, и точно запомнит надолго и очень ярко. держит торфинн его близко — ближе, чем подпустил бы здравомыслящий человек, — и звучит так, что аскеладду хочется украсть себе каждый его стон и выдох, особенно когда голос срывается и дрожит, когда просит. аскеладда ведёт и от этого, и от того, как ощущается чужое тело внутри, и от того, как торфинн царапается; он рефлекторно дёргает плечами, но не отстраняется, упирается локтем о покрывало над плечом торфинна и зарывается этой же рукой ему в волосы. жест мог бы быть почти нежным, и торфинн ластится в ответ, жмурится, вот только двигается аскеладд постепенно всё резче, так и не поднимая головы, всё ещё дыша запахом торфинна, всё ещё уткнувшись ему в шею. вторая рука отводит ещё немного в сторону бедро торфинна, чтобы было проще двигаться — хотя каждый раз, стоит торфинну сжаться, аскеладда словно искрами слегка прошибает, и легче двигаться не становится. — сильнее, — вместе с очередным поцелуем торфинну в висок выдыхает аскеладд. ему слишком хочется ощущать. — царапай сильнее. в ответ на это торфинн даже заставляет себя открыть глаза, и во взгляде — удивление, вопрос, а ещё примитивный, необузданный голод. аскеладд видит это мельком, видит этот помутневший тёмный взгляд и снова крепко кусает торфинна в шею — ну же, давай, дай мне почувствовать себя живым. и торфинн прислушивается — взрыкивает и с двойной силой впивается ногтями в напряжённую спину. расцарапывает до ярких полос, скребётся, цепляется отчаянно, так, будто от аскеладда сейчас зависит вся его жизнь и никак не меньше. вгрызается в жёсткое плечо и не то гортанно стонет, не то рычит, оттягивая кожу зубами. кусает плечо, ключицу, шею аскеладда снова и снова, и в какой-то момент аскеладд глухо стонет, почти болезненно. кажется, торфинн умудрился укусить его до крови. пусть. хочет кусаться — пусть, хочет изгрызть аскеладда в кровь — пусть, разодрать спину — пусть; ничего лучше такого не помогает ощутить жизнь в полной мере, особенно учитывая то, что именно этот человек уже давно поселился у аскеладда в мыслях, и сейчас то, что раньше оставалось только в мыслях, наконец можно ощутить кожей. аскеладд кусает торфинна в ответ, в мышцу ниже уха, напряжённую и дрожащую, вырвав клыками из него звонкий, компрометирующий звук, а потом крепче вдавливает плечо торфинна в постель, чтобы не подался следом, когда аскеладд немного отстранится; хочется посмотреть всё-таки на его лицо, да и темп толчков так проще сделать более резким и частым — и аскеладд не сводит с торфинна взгляда, рассматривает пристально его раскрасневшееся опьянённое удовольствием и похотью лицо: его приоткрытые покрасневшие губы, его глаза. почти сразу же торфинн жмурится и вжимается влажной от пота щекой в покрывало, будто не может этого вынести. вынести такого препарирующего взгляда. — стой, — он глядит на аскеладда, как никогда не позволял себе прежде — умоляюще, и сжимает в кулаке волосы на его затылке, и руки у него дрожат, как дрожат и разведённые бёдра. — чёрт, подожди, я же сейчас… я не… — торфинн сжимает зубы и глухо скулит, разводит ноги так широко, как только может. великолепное зрелище, думает аскеладд, глядя на то, как торфинн постепенно теряет последние крупицы самоконтроля, которые у него ещё оставались. щадить его не хочется абсолютно. хочется перегрузить. он цепляется взглядом за то, как заламываются чужие брови, и как на виске блестит кожа. койка жалобно скрипит, когда аскеладд подаётся вперёд особенно напористо, хватает торфинна за челюсть и поворачивает его лицо к себе, вынуждая не прятаться. — давай. смотри на меня, — разумеется, аскеладд оказался уёбком того сорта, который и в постели раздает приказы, но сейчас это не ради игры в контроль, и ему не то чтобы было за это сейчас стыдно. это просто из-за того, что совладать со своим голодом сейчас абсолютно не могут они оба, и аскеладд даже потом не сможет всерьёз предъявить торфинну, если тот сейчас вцепится в его руку зубами, между большим и указательным пальцами; но слишком уж хочется теперь увидеть, как эти отчаянные глаза закатятся от удовольствия из-за него. и во взгляде, который торфинн всё-таки поднимает на аскеладда, нет даже вызова или гнева: ни следа прежней спеси. торфинн смотрит на него широко раскрытыми глазами, почти чёрными в полутьме, и в них блестит что-то отвратительно похожее на обожание. а потом глаза в самом деле закатываются, и он, кончая, крепко, жадно сжимается на члене и заливает себе живот. стон выходит прерывистым и вымученным — на грани болезненности, но не расслышать в нём удовольствия просто невозможно. аскеладд цепляется за каждую деталь, которую может сейчас углядеть и почувствовать, будто боится, что больше до такого дорваться не сможет. колени у торфинна тоже дрожат, но стискивает ими аскеладда он крепко, а потом и вовсе упирается пяткой здоровой ноги ему в поясницу и прижимает ближе, отчаянно глотает воздух, точно выброшенная на берег рыба, вцепляется аскеладду в и без того исполосованную спину. и руку, держащую его за челюсть, торфинн тоже всё-таки кусает, словно стремясь спрятать хоть немного, заглушить голос. аскеладд прекрасно понимает, почему, но почти что руку отдёргивает. останавливает себя только в последнюю секунду, наоборот прижимает ладонь к чужому рту ближе, сам глухо стонет торфинну в шею, пока перед глазами маячит кадр того, как торфинна пробрало оргазмом. он и до этого был узким, и двигаться в нём было почти невыносимо приятно, но сейчас аскеладду хватает совсем немногого, чтобы его накрыло следом, и он кончает, прижавшись к торфинну как можно ближе, всё ещё дыша запахом его кожи. голова ощущается блаженно пустой. аскеладд даёт ладони соскользнуть с лица торфинна, мягче пройтись пальцами по его шее; тут недостаточно места, чтобы просто спокойно завалиться на спину рядом — придётся вставать, а для этого сейчас аскеладд не может сил найти ни физических, ни моральных. к тому же, торфинн явно не торопится его отпускать. только пялится, кажется, в потолок и пытается успокоить дыхание. — какой же ты, блять, тяжёлый, — раздаётся голос торфинна чуть сбоку, и аскеладд чувствует, как тот кладёт руку ему на загривок, касается лопаток; руки у него горячие. приятно. — какой есть, — аскеладд легко фыркает в ответ. делает ещё один глубокий вздох, чмокает смазанно торфинна в шею и всё-таки выпрямляется, садится на пятки, приглаживает напрочь растрепавшиеся влажные волосы ладонями; из объятий отстраняться не слишком хотелось, и это он делает аккуратно, не отталкивая чужих рук. — а ты, — он улыбается шире, даёт взгляду пройтись по распростёртому перед ним телу, — прекрасно смотришься. нога в порядке? спину начинает щипать, стоит аскеладду повести плечами, и он слабо морщится; ничего, оценит ущерб позже. — заткнись, ради всех богов, — торфинн поджимает губы, и на его лице снова ярче проступает румянец. — шов вроде не разошёлся. а врач из тебя хуёвый, ты в курсе? — он зевает, даже не потрудившись поднять ладонь, чтобы прикрыть рот, — если ты считаешь, что вот это, — он с деланым осуждением поднимает бровь, оглядывая аскеладда с головы до ног, а потом вдруг улыбается чему-то своему, — и есть постельный режим. аскеладд только похлопывает торфинна ладонью по здоровой ноге, потом всё-таки подтягивая на положенное место и застёгивая пояс штанов, соскальзывает с кровати, цапает с комода и кидает куда-то торфинну под бок бутылку воды; она болталась тут уже давно, поэтому тёплая, но торфинн выглядит жутко вымотавшимся. ещё бы — сначала беготня полдня, потом пуля, а потом… потом аскеладд. к бутылке торфинн прикладывается так, будто не пил неделю, и откидывает её в изголовье кровати, почти опустевшую. аскеладду даже самую малость стыдно. — ну что ты, — аскеладд садится на край кровати, аккуратно подвинув торфинну ногу, и закуривает. — я уверен, что ты уже скоро будешь тут легко бегать и скакать. мыться пойдёшь? — потом. полежу немного. надеюсь, ты там по дороге никого не встретишь. а то боюсь представить, что подумают парни, как только увидят твою довольную рожу, — торфинн вроде бы привычно хмурится, вот только взгляд у него всё ещё не до конца сфокусированный, и на аскеладда он словно смотрит дольше нужного. потом смаргивает, потягивается, снова зевнув, и поворачивается на бок, раненой ногой поверх здоровой. косится на мерцающий огонёк сигареты. сейчас он похож на маленького потрёпанного котёнка. аскеладд смотрит на него, пока курит, отмечает со слабой улыбкой количество следов собственных зубов на его коже; хотя сам, наверное, выглядит не лучше. шею всё ещё тянет, и спину жжёт от царапин, но ощущается это так хорошо, что жаловаться тут абсолютно не на что. — ну, тогда отдыхай, — аскеладд наклоняется, прихватывает торфинна сначала за плечо, чтобы чуточку развернуть к себе, а потом и за подбородок, чтобы уже можно было поцеловать в губы. ещё всего разок, будто кто-то за это аскеладда осудит — он ведь всего лишь засмотрелся малость. будто и до этого он не сделал множество вещей, которых делать не стоило. поцелуй получается даже ласковым, и аскеладд смакует момент, хочет растянуть его ещё немного перед тем, как торфинн всё-таки заснёт. а это, судя по его слипающимся глазам, может произойти очень и очень скоро. но на поцелуй торфинн отвечает с явным удовольствием и на удивление так же мягко. медленно и вдумчиво, облизывает губы, вдыхает поглубже, даже глаза прикрывает немного. неужели, чтобы он начал вести себя по-человечески, ему нужно было просто потрахаться? эта молодёжь. аскеладд разрывает поцелуй, быстро облизнувшись и снова потянувшись к сигарете, и вдруг чувствует прикосновение к спине, будто костяшками пальцев. — тебе идёт, — бросает торфинн, не дожидаясь вопроса. — и чтобы потом вернулся, — ворчит, уже закрыв глаза. — я не буду с зашитой ногой бегать тебя искать. в переводе на человеческий, видимо, это значит «хочу, чтобы ты был рядом, когда я проснусь». торфинн ложится поудобнее, подкладывает сложенные руки под щёку, напоследок глянув на аскеладда одним глазом, и больше ничего не говорит. больше не хмурится. аскеладд хмыкает. — значит, больше не делаем вид, что ничего не было. хорошо. только не свети сильно это всё, а то ещё подумают, что ты через постель хочешь получить повышение, — звучит легче, чем аскеладд на самом деле считает; то, что сейчас произошло, может пойти неправильно очень многими способами и привести к очень большому количеству проблем, в их-то обстоятельствах. не то чтобы аскеладда волновало мнение подавляющего большинства его людей, если говорить начистоту, но к торфинну они относились неплохо, и портить жизнь мальцу сильнее, чем он уже успел, всё-таки не хотелось. из него могло вырасти что-то вполне хорошее, но сам аскеладд, в том числе, уже был виноват в том, что на данный момент выросло то, что выросло. и тем не менее: — вернусь, вернусь. не волнуйся. аскеладд нашаривает рядом какую-то футболку, насколько получится чистую, и, перед тем, как вернуться в ванную, успевает мягко похлопать торфинна по плечу вместо пожелания спокойной ночи. да, тот говорил, что просто полежит немного, но торфинн почти заснул уже сейчас. даже несмотря на то, что успевает зыркнуть аскеладду вслед, пока тот не выходит. аскеладд только улыбается. может, это было неправильно, да; аскеладд не смотрит на своё отражение, затягивается поглубже, зажав сигарету в зубах, пока наново моет руки, промывает снова ссаженную кожу на локтях и предплечьях. может, это действительно было неправильно. и что он тогда сказал торфинну скрывать? конечно, аскеладд, ты всегда был хорош в самообмане, только не бейся головой о зеркало, чтобы до тебя уже наконец что-то дошло. в частности то, что торфинна ты хотел уже достаточно давно. и не то чтобы это было не взаимно, судя по всему. аскеладд слегка щёлкает зубами, и в раковину ссыпается пепел с кончика его уже почти догоревшей сигареты. он ведь знает, что потом действительно вернётся. что притащит в спальню какое-нибудь мокрое полотенце, сотрёт с кожи торфинна остатки крови, пота и спермы их обоих, если тот не проснётся к тому времени сам. вытащит из-под него грязное покрывало и накроет свежим. и сядет рядом. может, ляжет даже. как старый влюблённый дурак.