Часть 3
— Я не лучше.
— Что? — переспросил Ваня, поднимая взгляд, выныривая из пучины своих мыслей. Его глаза, цвета бледной, ностальгической березы, встретились с взглядом Бокова. Пуговки. Так он их называл, эти бездонные, глубокие глаза, казалось, выточенные из самого мрамора, с черными, как смоль, зрачками. Лицо Вани было бледным, как фарфор, испещренное веснушками, словно нанесенными легким касанием кисти, и он казался таким хрупким, таким уязвимым, словно куколка, готовая вот-вот разбиться.
— А ты до сих пор не понял? Я подружился с тобой, чтобы вытянуть это, — Боков кивнул на листок с чистосердечным признанием, скомканный, мятый, словно Женя уже тысячу раз перечитывал его. В этот момент в его глазах, казалось, не было ни капли жалости, только вызов.
— Понял сразу, после того, как ты начал издеваться, — ответил Ваня, и в его голосе сквозило отчаяние, с которым он старался справиться. — Просто я заслужил, а ты — нет.
Повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать ножом.
Боков смотрел на Ваню, пытаясь понять, насколько искренни его слова, надеясь найти в них хоть каплю раскаяния, хоть намек на сожаление. Ваня же, словно потерявшийся ребенок, уставился в пол, ковыряя босыми ногами холодный, бетонный пол. Туфли, его любимые, подаренные когда-то уж очень давно его мамой, исчезли вместе с арестом, конфискованы. Менты сказали, чтоб босиком ходил, так надо. А холодно было, люто. Его стопы, посиневшие от холода, казались почти прозрачными.
— Зачем ты глухари повесил на себя? — выдохнул Женя, наконец, не выдержав, прожигая Ваню взглядом. Его обычно спокойное лицо исказила тень раздражения, а в глазах появилась сталь. Он не понимал, зачем это все. Зачем человек, имеющий шанс на жизнь, сам добровольно отправляет себя на верную смерть.
— …
Ване казалось, что Женя, лучше него самого, должен понять, зачем. Зачем он так делает. Но Женя не понимал. Как человек сознательно может пойти на свою же смерть, если может жить, дышать полной грудью, чувствовать вкус жизни? Да, будут насмешки, осуждения, боль от предательства… Но зато — живой. Тогда это казалось невыносимой платой. А теперь…
— Ты молчать будешь? — голос старшего следователя, грозовые тучи нависали над ними, наполнялся злостью. Женя медленно подходил, с каждым шагом Ваня чувствовал, как мир сужается.
В ответ — опять тишина. Преступник не хотел, не мог говорить, почему он делает это. Боков, вскипев, шагнул к нему рывком, схватил за воротник рубашки и притянул к себе. Неожиданно для самого себя, он забыл про все. Про листок с признанием, про карьеру, про все.
— Говори! — зарычал на него старший, и в его голосе, казалось, звучал отчаянный крик, мольба.
Ваня смотрел на Бокова. На этого, черт возьми, красивого мужчину, с его резкими, выразительными чертами лица, которые сейчас, от злости, исказились, стали еще более притягательными. Брови его сомкнулись в хмурую линию, белки глаз налились кровью, а вены на висках вздулись, готовые лопнуть. В этот момент Ваня понял, что любит Бокова. Что всегда любил. И теперь, когда его жизнь висела на волоске, он осознал это. Осознал, что готов пойти на все ради него, даже на смерть. И вместо испуга, Злобин улыбнулся… влюбленно, обреченно. А Боков, увидев эту улыбку, внезапно, впал в ступор. К такому жизнь его не готовила, ничто не предвещало такой развязки. Женя был шокирован. Он бросил Ваню на бетонный пол, словно ненужную, сломанную игрушку, рывком подошёл к двери, схватив листок, прося его выпустить, дверь открылась, следователь вмиг скрылся за ней, а металлическая преграда с грохотом захлопнулась.
Ванечка, собственно, это все пропустил, ведь когда мужчина его кинул, он упал на пол и ударился головой о металлический прут кровати.
— Ай… Боков… как же ты… как же ты мне дорог! — выругался Ваня, но уже через мгновение сознание вернулось, и он почувствовал боль уже в груди. Сердце продолжало болезненно ныть, словно его разорвали на части. Его отвергли. Жестоко. И скоро убьют. Расстреляют, и он останется никем. Хотя были мечты. Но… Он сам все проебал. Поделом.
Холодная, сырая камера, как ничто другое, подчеркивала его жалкое состояние. Тугая, с мягкими, но липкими стенами и полом, неприятно притягивала к себе, словно пытаясь высосать последние капли тепла. В сердце поселился странный комок — ком, состоящий из неаккуратно переплетённых, спутанных между собой на молекулярном уровне ниток. Они пропитывались кровью, которую сердце настырно перекачивало, отсчитывая последние секунды. Клубок медленно, но верно размокал, словно мороженное на солнце. Ниточки мешались с кровью, переливались по организму, резали мышечную ткань, будто тысяча мелких лезвий. Другие, сбиваясь в ком, мешали сердцу перегонять кровь. Стало физически нехорошо, а дыхание сбилось. С каждой секундой становилось все хуже. Было больно дышать.
Ваня поднял глаза к крошечному окошку в самом верху. Люди все так же спешили по своим делам, что-то думали, строили планы на будущее, мечтали. Кто-то шел медленно, незаметно, а кто-то шел в ритм сердца, или играющей в наушниках мелодии.
Сказать, что Ване было морально плохо? Да нет, наверное. Он просто странно почувствовал себя. Будто все эти страдания, о которых пишут в романах, все эти надрывные крики души были лишь строчками в красиво написанной книге, от которой болезненно щемило сердце и у некоторых катились слезы. Ему, казалось, было совершенно все равно. Все эти переживания, казалось, больше его не касались.
Но, как сквозь толщу воды, до Вани стало доходить, что все это время он прожил, как в тумане, как будто наблюдал за своей жизнью со стороны. Он совершил ошибку, одну, но роковую, и теперь расплачивался за нее сполна.
Злобин внезапно почувствовал, что все эти страдания совсем его не трогают. Ему было обидно, и он чувствовал себя глупым за то, что доверился. Да, была боль сначала, да, было мучительно, когда Женька, казалось, вот-вот разорвет его на части. Да, когда он кинул его, было страшно. Но сейчас… Сейчас все прошло. Словно даже тот клубок ниток, который был будто… эмоциями, вдруг начал растворяться в крови, рассыпаясь на мелкие кусочки. Наверное, не без следа, но… Жизнь-то продолжается.
Ваня закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Он больше не чувствовал того скрежета в груди, ту, выворачивающую наизнанку боль. Изувеченное сердце, казалось, обрело покой. Все, чего он так боялся, уже произошло. Женя оттолкнул его. Женя его бросил. Но внутри появилась легкость, словно с плеч свалился непосильный груз.
Что-то внутри перещелкнуло.
И постепенно, как сквозь пелену, начала проступать другая реальность. Реальность, в которой ему больше не нужно было никого изображать, притворяться, лгать. Где он мог быть самим собой.
Это было… странно. Невыносимая боль, словно разъедающая изнутри кислота, отступила, оставляя после себя лишь легкое тепло, как будто солнечный луч коснулся его израненного сердца. И вместо отчаяния, в нем поселилось… спокойствие. Покой.
Жить осталось недолго. Но… Ваня почувствовал, что в этом одиночестве, в этой камере, в этом ожидании смерти, он обрел, наконец, свободу. Свободу от собственных страхов, от чужих ожиданий, от необходимости быть кем-то другим. Свободу быть… собой.
Пусть не очень надолго, пусть под первыми волнами боли он сломался и написал то, что в скором времени его убьёт. Но сейчас… сейчас было легче. Надо же. Прошел огромный путь боли и в самом его конце, сдался. Жалко, конечно, было. Но не настолько, как в начале.
Ваня вдохнул холодный воздух камеры и, впервые за долгое время, улыбнулся. Он больше не боялся. И в этой тишине, в этом ожидании смерти, он почувствовал, что он – дома.
