Часть 1
18 августа 2025 г., 08:09
Очень хорошо, что он не видит всех тех взглядов целого ресторанного зала, когда поднимается из свадебного торта с пола. Всех тех грустных глаз, блестящих от слез- невесты, и злобных, в которых кипит ярость, желание придушить никудышного обдолбанного официанта.
Кляйншмидт почти кипит от злости, и, если бы не полный зал гостей и их взгляды, то заорал бы на весь отель проклятия и маты.
—Идиот, вы что натворили? Таким кретином надо ещё постараться быть..! Вы что, слепой? -мужчина может только шипеть сквозь зубы, пока тянет этого проклятого мальчишку на выход. Он горит от стыда перед гостями за этого человека, которого знать больше не желает.
"Да, да, я слепой! А вы этого так и не заметили.." -очень хочет сказать, нервничая, Салия, но его язык не может пошевелиться, и из него ничего не выходит.
Холодной, крепкой рукой Кляйншмидта его буквально вышвыривают на порог отеля, закрывая дверь после.
Макс сжимает до скрипа свою форму, пытаясь разглядеть, что там, за стеклянной дверью, но фигура мужчины и отблеск люстр ему мешают. Если он сейчас побежит за другом, то он тоже может больше не возвращаться. Приходится убегать за барную стойку, чтобы потом летать вокруг столиков и разливать гостям бесплатный, утешительный алкоголь, пока кто-то из персонала решает вопрос с тортом на полу, и с новым, который они так-же любезно "бесплатно подарят" молодожёнам.
Как до дома Салия добирается, он не помнит. Не помнит, как разгромил пол комнаты, чтобы добежать до раковины и проблеваться, и как засыпает там-же, под умывальником на маленькой кухне. Смутно, отрывками помнит пробуждение, смену одежды, уже в засохших бисквите и креме, и поход на вторую работу, в относительном сознании. Уже забывает про несколько пропущенных от Макса на телефоне, который гаснет от севшей батареи.
Дрожащие руки не сразу подцепляют в таблетнице нужный кругляшок, и в рот летят сразу два: большой розовый и маленький жёлтый. Хамид что-то там говорит сбоку, но Салия огрызается:"не лезь ко мне, Хамид".
Гомон коллег на работе сменяется громкой клубной музыкой, звоном стекла за барной стойкой. Салии не надо много выпить, чтобы улететь, но он пьет больше, чем когда либо; заливает в себя всё, что ему по карману, и не по одному разу до тех пор, пока его не выбрасывает на улицу вышибала. Кажется, вылетать из заведений с помощью других стало его хобби?
Всё вокруг цветное и нестабильное, всё кружится, сливаясь ярким мутным пятном в карих глазах, ноги то ватные, то не разгибаются, будто деревянные. Ступени скользкие после дождя, а он не различает, где вообще начинается подземный переход, потому что сегодня нигде не считал шаги. Летит вниз стремительно, и даже не слышит, как что-то хрустит, хлюпает, и не ощущает, как в рассеченный лоб капает дождь. Как бежит кровь, как его окликают незнакомые женщины, и как прохожий вызывает скорую, говоря что-то про наркомана.
чему кому? Все старания коту под хвост, и во всём этом виноват только он. Он, он, он.
Медсестра выгоняет всех гостей из палаты, чтоюы забрать подушку и вколоть ещё успокоительного в капельницу. Макс взволнованно топчется у его палаты ещё минимум час, пока его не выгоняют из больницы в принципе, но только после обещания медсестры позвонить, как Салии станет получше.
Ему никто не звонит ни на следующий день, ни через два, а только через неделю- парня выписывают, и к 10-ти утра он уже должен покинуть больницу. Рыжий встречает его прямо на выходе, практически на крыльце.
—Отстань, ради бога, Макс.. -он пихается от пятна, которое к нему подходит и пытается обнять, сразу узнавая друга по рыжей макушке и его одеколону. Цепкие руки пытаются загрести брюнета, и в итоге прижимают к худому телу. К белой футболке, поверх которой накинута сине-красная вязанная кофта, к запаху бергамота и табака.
Салия толкается, чтобы отстраниться и отстранить, сводит брови и сжимает губы, когда не получается. Конце-концов, он вжимается лицом в чужое плечо, вздрагивая от всхлипов, даже не цепляясь за Макса, только позволяя себя гладить по спине и голове. Слезы крупным градом скатываются по щекам и быстро впитываются в кофту, оставляя темное соленое пятно.
—Ничего, старик. Тебе это нужно.. -бормочет тот немного неловко, вздыхая, но прижимая голову друга к себе плотнее. Всхлипы становятся громче.
Сразу после (минут через 15), они куда то идут.
Макс что-то говорит, рассказывает по дороге, и наверняка сказал, куда они и зачем, но брюнет не слышал. Его отвлекали собственные мысли, сжирающие изнутри.
Что-то там про отель было, про какого-то отца, дом, какое-то там "пожить" и много-много лишнего и фонового, но из этих ключевых слов не удавалось составить весь смысл разговора.
—Ступенька, -сообщает Макс, положив руку на чужой локоть, и убирает, когда та была преодолена. –так вот, я и говорю: почему бы тебе не попробовать? Все другие экзамены ты сдал на отлично, тебе должно хватить баллов для получения диплома. Нужно попробовать, ты так не считаешь?
А вот это Салия услышал громко и четко.
Пойти и извиниться? Просить возможность сдать экзамен?
В сердце загорается что-то, похожее на надежду. Слабую-слабую, как огонек на оплавленной свечке, но теплую.
***
Салия содрогается в тихих рыданиях, пока сестра его обнимает, пока перебирает сальные волосы, молча, поглаживая. Она отстраняется, и они вместе поворачивают голову в сторону открывшейся в палату двери. —Старик.. Тебя ни на минуту нельзя оставить. -Макс садится на стул рядом, в его голосе попытка пошутить, волнение, страх за друга. Но Салии не смешно, и он совершенно не слышит и не слушает, о чем эти двое там переговариваются. Только кровь в ушах шумит, только стук собственного сердца его окружают, и он, приподняв голову, слабыми руками вытаскивает из под неё подушку, что бы тут же уложить себе на лицо и зареветь с новой силой, завывая. Это конец. Он не получит диплома, не закончит обучения, его уволят с подработки и он не сможет помогать матери, не сможет больше поднять на неё головы. Будет просить прощения, упав ей в колени, и пойдет сраным телефонистом в серый захудалый офис, где о "Мишлене" никогда не слышали. А думать о том, чтобы накопить на какую либо супер операцию на глаза, которая хотя бы частично восстановит зрение, можно даже не начинать. Его заветная мечта с 14 лет была вот так оборвана, и благодаря***
Парень был в грязной одежде, куртка вся была в разводах от дождевой воды с подземного перехода, поэтому Макс предусмотрительно отдает ему свою кофту, а куртку берет в руки, типа его. Волосы он зализывает товарищу назад рукой, и нервно качается с пятки на носок, когда они стоят перед Кляймшмидтом и Фридом. —Дать возможность сдать последний экзамен? -Кляймшмидт выгибает брови, как будто услышал самую несусветную и наглую чушь из всех. —Вы с ума сошли, Кахаватте? Может, вам предоставить ещё один зал с очень важным торжеством, чтобы вы и его уничтожили? -его голос плещет ядом и злостью от такой нахальности. —После всего того, что вы сделали! Вы хоть представляете, как пошатнули репутацию нашего отеля? Свадьбу ТАКОЙ пары испоганить..! -краснея от злости, мужчина тычет пальцем в парня, сжимая вторую руку в кулак. —Салия сдал все остальные экзамены на отлично, -возражает рыжий рядом. –и он имеет право сдать последний в резервный день, и вообще.. —Не имеет, -возражает в ответ Фрид, хмуро глядя на обоих молодых людей. –Салия исключен. Он отчислен, он не получит диплома. А вас, мистер Шредер, я должен видеть на церемонии вместе со всеми. Без опозданий на этот раз, желательно. -строгий взгляд из под бровей, и непоколебимо твердое слово обоих. Салия совсем опускает руки ещё до того, как они вышли из отеля. Рыжий справа что-то недовольно говорит, кроет кураторов матом, машет руками, но парню уже всё равно. Ему не грустно, ему не хочется больше плакать, рвать или ругаться, как Максу. Он не зол и не в печали, ему просто никак. Нет планов на будущее, даже что делать с профессией. Кого там, он даже не знает, что делать завтра, как из всей этой ямы выбираться, как говорить об этом матери, если сестра ещё не рассказала. Он представляет в голове взгляд отца, разочарованный, но теперь гордый и с усмешкой: он был прав. Салии не место ни в таком хорошем отеле, ни в Мишлене, ни в сфере обслуживания в принципе. Есть-ли ему где-то место, кроме стола с телефоном и справочником под рукой? Он снова теряется, как будто провалившись в себя, и перестает видеть и запоминать что-либо. Вываливается из мира, позволяет Максу отводить себя за локоть от идущего на встречу человека, от большой лужи, поднимать силой по ступеням. Он бьется безвольным телом о какие-то углы там, куда его привели, и оказывается в пункте назначения только благодаря другу. Кажется, с него стаскивали верхнюю одежду, даже футболку со штанами, запихивали в ванную, включали воду.. Моется он сам чисто интуитивно и тоже не запоминает ничего, кроме горячей воды и цветочного аромата мыла на мочалке. Даже моет голову, запуская в волосы мыльные руки. Пропускает мимо ушей "Сал, нормально всё?" из-за двери, кажется, раза два. А уже через минут 30 тело оказывается в горизонтальном положении, голова касается чего-то мягкого, а руки натягивают одеяло. Подушка пахнет бергамотом и цветочным мылом, и перед тем, как уснуть, Салия утыкается в неё носом и глубоко вдыхает. Кажется, это его квартира. Кажется, даже кровать его, просто отчего то непривычно мягкая. Просто за окном вдруг стало ездить меньше машин; просто дома перестало пахнуть какой-то затхлостью и вином; просто Макс зачем то приходит к нему каждый день. Брюнет не различает его приходы и уходы, просто иногда слышит хлопок входной двери, которая просто вдруг перестала поскрипывать, и стала мягко, тихо щелкать. —Эй, старик, я принес плова из той забегаловки, помнишь? И чая твоего холодного тоже захватил. -кровать под ним продавливается, а рука мягко трясет Салия за бедро. Голос уже не такой бодрый, хоть и пытается казаться; Макс смотрит с тоской в глазах на картину, которая не меняется уже вторые или третьи сутки подряд. —Горячее ещё, слышишь меня? Давай, поднимайся, тебе надо поесть. А то это совсем уже не дело, лежать тут целыми днями. Сал. -последнее он уже мучительно стонет, не добившись никакой реакции от лежащего к нему спиной. —Если захочешь, всё будет на кухне, я накрою баранчиком. -ещё пару секунд на ожидание хоть какого то отклика, и Шредингер треплет того по ноге, вставая с кровати. Ночью, лежа в гостевой, он слышит шуршание ковра, тихий скрип половиц. Настораживается: ключи от дома только у него и отца, окна все закрыты.. Крысы? Нет, с роду не водилось. Шуршание продвинулось на кухню, и только потом сонный мозг различил в этом тихие шаги. Он слышит легкий звон, с которым ударяется баранчик о тарелку, и на лице растягивается улыбка. Судя по всему, Сал наконец встал, чтобы что-то в себя запихнуть, и при этом в полной темноте. И правда, зачем ему свет, если он всё равно ходит на ощупь? Слышит скрип стула, звон вилки о тарелку, и тихий стук, с которым стакан ставится на скатерть стола. В голове рисовалась картина: Салия, в одних шортах, в темноте, сидит за столом и ест уже наверняка остывший плов, весь лохматый и помятый. Пугало только, что это только третья ночь, на которую Сал встал что-то поесть. Прежде, даже когда Макса не было дома, продукты не уменьшались в количестве, а оставленная порция холодного ужина на утро была не тронута. Ещё ровно один день Кахаватте лежал в кровати и даже, кажется, не перевернулся, и одна ночь, когда он сходил немного поесть и в туалет, а потом настала суббота. Настали выходные, и рыжий смог остаться дома. Впервые он может посмотреть за Салием на протяжении всех суток, и, может, успешно засунет в него что-нибудь из еды не ночью. Вчерашняя тяжелая смена и "бокальчик" перед сном дали о себе знать, и глаза его разомкнулись только к полудню. "–Сейчас встану, надо будет посмотреть, как там Салия", -думал тот, зевая, включая телефон и смахивая уведомления. –"и готовить что-нибудь есть. Лошадь съем, и в него надо часть впихать". Только вот, когда он выходит из комнаты, в одних шортах, то дверь в спальню открыта, там–пусто, а на кухне кто-то шебуршится. Электрический чайник тихо кипятится, ложка тихо звякает в кружке, шуршит упаковка чая. Салия, стоя у столешницы, насыпает в одну из кружек кофе и потом сахар, из другой торчит пакетик зеленого чая. —Ты всё это нашёл наощупь? -опершись о косяк, негромко, с усмешкой спрашивает Макс. Он не делает резких движений и не говорит громко, боясь спугнуть друга. Боясь, что напугает его, засмущает, и он снова спрячется под одеялом минимум на ближайшие 12 часов. Что этот его период снова заставит не есть больше двух суток, что всё усугубится. —И по запаху. -его голос не серый, не пустой- он уставший. Кахаватте даже сбоку выглядит мятым, отекшим, лохматым, с мешками под глазами, сонным.. Уставшим. Чайник щелкает, и он наливает в кружки кипяток, опустив туда палец. Половину себе, чуть больше–Максу, и туда же льет сливки, выставленные рядом на столешнице. Мешает, не проливая и капли. И даже в таком состоянии он помнит, какое кофе пьет его друг? А за окном день. В окна светит солнце, но они зашторены светло-зелеными шторами, которые колышутся от открытых окон. Кружки дымятся, пока Сал не заливает сливки в одну и холодную воду в другую, и эта картина отчего то выглядит очень красиво. Как-о.. По домашнему, что-ли. Уютно. Макс этим всем любуется, скрестив руки на груди, отрываясь от косяка только тогда, когда обе кружки ставятся на два края стола, на сервировочные салфетки. —Помыл? Серьёзно? -он по пути заглядывает в холодильник, а оттуда видит пустую раковину и посуду, составленную в сушку рядом. Там было как минимум четыре тарелки и кружек шесть, не говоря уже про столовые приборы. —Ты что, Золушка? —Для работника престиж-отеля ты слишком свинья. -отвечает в ответ тот, аккуратно усаживаясь за стол, чтобы не пошатнуть его. Кажется, в его словах какая то грусть, разочарование.. В себе? —Эй, это меня ранит. -наигранная интонация, и взгляд снова устремляется на полки холодильника. —Ничего не убыло, ты не ел? —Там нечего есть, только готовить или греть, плита у тебя электрическая, а микроволновка навороченная. -короткий и такой-же интонации ответ, за которым послышался тихий хлюп–это он отпил чай. Коротко и ясно, без запинок, и всё так же уставши.. Довольно исчерпывающий ответ для незрячего. Значит, он со вчерашней ночи ничего не ел. Шредингер не стал говорить про лупу и про то, что парень мог разглядеть все нужные кнопки и тут, и там–он наверняка сейчас не хочет ничем из этого заниматься. Напрягать зрение, что-то пытаться. Даже чай и кофе, должно быть, дались ему с трудом, потому что сидит Сал очень уж устало. —Таааак.. Тут есть макароны по-флотски, мясное рагу на курице и лосось с овощами. Взял всё вчера после работы в той забегаловке, что будешь? —Это не забегаловка, это хорошее кафе. -как-то нехотя даже возражает брюнет. —Давай макароны. Они едят в тишине. Макс зависает в телефоне, но чаще всего он пролистывает ленту, прожигая взглядом лицо напротив. Понурое, ставшее серым, грустным, взгляд на котором направлен только в тарелку с едой. Он ест медленно, но не заталкивая в себя, а будто сонно, будто вилка весила килограмм. В его карих глазах плещется печаль и безразличие, и в то-же время плещется тоска, разочарование, грусть, вся серо-синяя палитра разом. Макс давно доел, и кружка тоже уже практически была пуста.. Между ними весело некое напряжение, тяжелое молчание, которое, они оба понимали, нужно прервать искренним разговором по душам. И от этого обоим было не по себе ещё больше. —Сал, это не дело. -он говорит тихо, опустив взгляд в кружку, на дне которой плескалась пенка от сливок. —Ты не можешь просто вот так лежать и тонуть в этом всём. Разве твоя жизнь оборвалась? Нет. Разве рухнуло небо? Тоже нет. -он, подняв взгляд, не слышит чужого ответа полминуты. Брюнет выглядит так, будто не хочет говорить, выдавливая из себя слова силой. Будто ему как-то тошно откровенничать, казаться от этого ещё более жалким. —Я только позавчера понял, что это не мой дом. -звучит тихое, даже нелепое. —Когда пошёл в туалет. —Ты на удивление ловко бегаешь в чужом доме. -замечает Макс тут же бодро, видя, что разговор как то налаживается. —Разобрался в комнатах, кофе вон нашел, всё прочее. Шаги уже посчитал? —Нет ещё. -качок головой прежде, чем сунуть в рот очередную вилку с накрученной лапшой. Молчание повисает снова, и Максу понятно, что собеседник первым не заговорит. —Помнишь я говорил тебе насчет своего заведения? Говорил, что, как отучусь, открою свое, и место даже подобрал. Не без помощи отца, конечно.. -говорит Шредингер, успешно дожидаясь утвердительного глухого "ага". —Ты плох в готовке, а вот бармен из тебя огонь. Да даже закуски и разноска тебе по рукам, что скажешь? Я вот как раз заканчиваю с ремонтом там, поставки уже налажены. Что скажешь? -в его глазах–надежда, искра, такая-же яркая, как солнце, которое падает на его рыжий ежик. Такая-же яркая, как карие глаза, которые становятся на свету оранжевыми, когда смотрят на него. Черные брови удивленно поднимаются, а рука опускает вилку. Макс видит во взгляде напротив огонек, а затем–сомнение, недоверие, и брови сводятся в опаске. —Ты хочешь видеть инвалида за своей барной стойкой? -в голосе тоже сомнения. После всего, что он натворил? После всего, что случилось из-за его зрения? Отец, отель, и Лаура, и та бедная свадебная пара? После всего этого? —Не вижу никакого инвалида, только очаровательного, целеустремленного молодого человека с шикарной бородой. -Макс улыбается, а потом хохочет в голос, когда Сал касается рукой отросшей растительности, которую уже нужно было сбривать. Он сам замирает, когда видит, как краснеет и неловко улыбается сам Кахаватте. Он снова затаил дыхание, боясь спугнуть эту робкую улыбку. —Иди ты. -послышался смешок, и он уже с новой силой продолжает есть, активнее опуская и поднимая вилку. Макс готов поклясться, что готов убить за эту прелестную улыбку, которая появилась спустя столько дней свинцовой апатии. Салия, не смотря на все "да оставь ты, господи, несчастную посуду" моет её, а потом одалживает у друга бритву, чтобы сбрить всё это недоразумение на лице. И потом нормально, осознанно принимает душ, нормально моет голову, и надевает вещи, которые одалживает ему рыжий до тех пор, пока Сал не доберется до своей квартиры. За обедом они оба решают, что брюнет (как бы это не было странно) переезжает на неопределенный срок к товарищу, чтобы деньги за съем жилья он мог переводить матери. Скоро они начнут работу, и тогда уже он сможет отправлять сумму побольше, сразу с первой зарплаты. Только, как оказалось, всё это время он спал в спальне Шредингера, а сам последний– в гостевой. Потому что в тот вечер, когда он едва управлял пьяным телом друга, спальня оказалась ближе, и кровать там как раз была не заправлена. Сал настаивает, чтобы они поменялись комнатами, но забрали свои одеяло и подушку. Отчасти, привыкший экономить брюнет не хотел гонять стиралку из-за этого лишний раз, а отчасти он хотел продолжать вдыхать смесь бергамота и табака, когда ложится на подушку, пока они не выветрятся. Странное желание, в котором он не хотел признаваться даже себе, но оно было. Ресторан "вслепую" (да, Макс очень долго и сильно смеялся, когда Салия нащупал вывеску с названием) оказался очень уютным лофт-заведением. Не огромное, но и в этом был свой шарм; модный удобный бар, подсветка тут и там, и особенно в вечернее время тут было необыкновенно красиво и атмосферно(по словам Макса). Ещё неделю, пока не привезли остатки мебели, брюнет неспеша изучал место новой работы: расположение посуды, бутылок, и вообще подстраивал бар полностью под себя. Учил и практиковал меню, считал шаги и всё это под присмотром Макса. Он вечно отпускал шутки, подколы, иногда подбадривал, всё чаще гладил по плечу или спине, ненавязчиво подтягивал куда-то за локоть, даже один раз ерошил волосы, улыбаясь. И невозможно передать, как от всех этих прикосновений у Салии бежали мурашки и быстро-быстро стучало сердце, как у влюбленной школьницы, ну правда. Потому что там, где касался Шредингер, ещё долго горела кожа, будто опаленная огнем. Ресторанчик находится в довольно людном месте, его вывески выделяются вечером, а красивые витрины и фото-зоны снаружи и внутри работали хорошей рекламой заведению. Пускай Кахаватте не видел этих фото зон и не знал, что там, но они всё равно периодически с Максом там фоткались. Вешали бейджики с должностями и именами на видное место, рыжий пихал другу в руки всякие барменские штучки и фотографировался. Он обожал продвигать соц.сети их ресторана, постоянно что-то записывал, и иногда к ним даже приходили с запросами, вроде "можно нам тот синий коктейль, который вы делали под ту музыку?", и всё подобное. Никто из гостей и не заикался на слепого бармена, хотя в интернете они этого не скрывали и всегда превращали всё в хорошие шутки. А когда бутылка, подброшенная в каком-то ловком трюке, с треском разбиваются, гости только смеются и хлопают без какого-либо злого умысла. Салия с восторгом общается с гостями, запоминает часто заходящих, как тогда, на практике в отеле, на ресепшене. В то время, как Макс мог запомнить только очень красивую девицу или парня, или фрика, с обоими-то глазами, Салия запоминал голоса и духи́, запоминал манеру общения. И если кто-то возвращался к ним во второй раз, а то и в третий и так далее, то сразу улыбался шире. Он бодро разливает напитки и насыпает в чашечки закуски, украшает бокалы и очень любит, когда его просят показать какой-нибудь трюк или сделать что-нибудь "эдакое". Он прям-таки светится, общаясь с гостями, пританцовывает, когда встряхивает коктейль, и улыбка не сходит с лица всю смену. А Макс всю смену старается тоже общаться. Носится у столов, относит блюда с кухни и фоткается с гостями (гостьями, как правило), старается погружаться в работу с головой. Но он не может, потому что его взгляд всё время неизбежно возвращается на симпатичного бармена, каждую свободную минуту он с обожанием наблюдает за тем. Просто обожает смотреть за работой Кахаватте, смотреть, как он сияет, как любит свою работу. Как сидит на нем форма бармена, как он, ближе к вечеру, освещается разноцветными лампами со спины. От его улыбки можно растаять, особенно, когда они закрывают ресторан. Когда они, закончив все свои дела, пешком идут домой по ночному Мюнхену. Когда выучивший все дороги и повороты Салия робко держится за локоть друга, потому что по их привычному маршруту строят новый тротуар и приходится обходить. Когда они остаются наедине, разговаривая только друг с другом, и когда брюнет улыбается только Максу. Когда, пускай Салия не видит, но Макс смотрит на него за ужином таким добрым светлым взглядом, и смеется над его шутками. В пятницу, чтобы вечером полностью отдохнуть от рабочей недели, они устраивают киносеансы, которых раньше у Салии не было, даже когда глаза были в порядке. Они расправляют диван в зале, берут кучу вредной еды и попить всё, кроме алкоголя, накидывают подушек, одеял и, вытягивая ноги, откидываются на мягкую спинку. В зале темно и шторы завешаны блек-аутом, и на большой плазме они выбирают что-нибудь интересное. —О, ты бы просто видел, за какой девчонкой ухлестывает этот мачо, -кривясь и искажая голос, говорит Макс, под смешки брюнета. –эта талия, эти золотые пряди, и глаза, в которых хочется утонуть.. А эти её усики, мммммм. Когда Салия смеется в голос, парень им любуется с улыбкой, затаив дыхание. Такой яркий и звонкий смех, у брюнета вздрагивают плечи, когда он это делает, а брови взлетают "домиком". В такие моменты Максу стыдно, что он так откровенно пялится, а у Кахаватте нет и шанса этого заметить. Каждый киносеанс они много болтают, потому что иногда Макс объясняет то, что происходит на экране, не без бесконечных комментариев. Иногда они спят прямо там, когда особенно устают и им лениво расходиться по комнатам. Только чистят зубы и падают в ворох одеял, и выключают телевизор. Это "иногда" становится всё чаще и чаще, и уже через пару месяцев они не сговариваясь всегда стали оставаться на диване. У каждого для другого своя отговорка: лень, удобно, уже сплю и так далее. Но на самом деле-то всё было куда сложнее. Макс, например, обожает лежать с открытыми глазами и не спать дольше, просто, чтобы в темноте посмотреть и послушать, как спокойно спит Сал. Как расслабляется его лицо, как лохматятся волосы о подушку и всё в таком духе. Может быть, это немного по-пидорски, и вообще так делают только маньяки и извращенцы, но рыжий ничего не мог с собой поделать. У него дыхание от вида спящего парня захватывало, и хотелось коснуться, погладить мягко-мягко, невесомо. Однажды он даже осмелился, и смуглая щека, гладко выбритая, была будто бархатная на ощупь, мягкая и теплая. Сердце сделало кульбит раза три, а когда Макс убрал руку, то Салия чешет щеку и переворачивается на другой бок, посапывая. А сам Салия любит уходить первый в ванну, чтобы, когда после него ушёл Макс, занять половину дивана, на которой тот сидел. Чтобы вдохнуть едва уловимый запах бергамота и домашней смеси других запахов рыжего, укутавшись в них с головой. Его заставляла мысленно пищать, как школьница, мысль, что во сне они иногда переплетаются ногами, что иногда Макс ворочается во сне и скидывает свое одеяло, а одеяло Сала наоборот, забирает наполовину. Он, будто глупый маленький мальчик, по уши втрескался в лучшего друга, по самое не балуй– и боится признаться до смерти. Да, они иногда делят ванну, потому что туалет и душ совмещены, и пока кто-то пользуется туалетом, второй плещется за шторкой ванны. Да, они любят эти киносеансы за то, что просто могут полежать рядом друг с другом. Да, обоим их мелкие касания выбивают искры из глаз и оставляют ожоги на коже. Да, они стали полностью созависимы. Но разве всё это о чем то говорит?***
С тех пор, как в свои 15 Салия лишился зрения, они почти перестали праздновать его день Рождения. Он больше не видел растяжку "С Праздником!" над проходом в зал, где уже были надуты такие же праздничные шарики, и не видел тот специально заказанный торт с надписями и поздравлениями. Звонки от сестры и матери–это всё, что он получал последние два года. Но в этом году, когда Шелла позвонила Максу, они планировали организовать что-то большее, чем "с Днем рождения, Сал" по телефону. Тем более, что в арсенале теперь был креативный и заряженный Макс, у которого точно нет проблем с деньгами и фантазией. Они что-нибудь придумают. Праздник, только вот, выпадал на пятницу, а это рабочий день+киносеанс вечером, и Сал должен был думать, что всё пройдет, как обычно, потому что даже не заикался о празднике и, кажется, праздновать не планировал. Поэтому, когда он просыпается с утра, то на его телефоне уже голосовое сообщение:"Доброе утро! На работу сегодня сам, Сал, я ушёл пораньше, буду там же. Кстати, я бросил в стирку всё черное, так что надень что нибудь из цветастого под форму, окей?", и пустую квартиру. В этом не было ничего такого, Макс мог выкинуть что нибудь такое время от времени. Кахаватте не видит огромной вывески "ДЕНЬ РОЖДЕНИЕ БАРМЕНА" и мелкого "(скидки на все напитки 30% за подарок)" под этим, не видит шариков, которыми украшен вход и боковые витрины, и не видит стопки праздничных ярких колпаков на столике у входа. А пока первых клиентов нет, они, как обычно, всё приводят в порядок и готовят к рабочему дню. Ребят с кухни Макс просит молчать пока что, поздравить успеют потом. А ещё сегодня у них в меню появился временный пункт "Деньрожденный торт" с фисташкой и ванилью–такой любил Салия. Всё проходит гладко аж до 3 часов дня, потому что в основном люди по ресторанам ходят после обеда, даже если просто посидеть. Но, тем не менее, первые плоды задумки Макса и Шеллы начали появляться. —Я увидела, что у тебя день рождение сегодня. С праздником, Сали! -пожилая женина, которая постоянно заходит к ним с соседней библиотеки, протягивает по барной стойке небольшую коробочку. Она улыбается, а на её голове синий праздничный колпак в розовый горошек. —Эм, это.. Что? А как вы узнали? Что это? -парень неловко отставляет шейкер, щупая протянутое в крафтовую бумагу нечто, и довольно смущается. Откуда эта милая женина знает об этом? Он ведь даже Максу не говорил, что за чертовщина? —Что ты! А как же огромная вывеска на ресторане? Не придуривайся, маленький. -по-старчески мило смеется та. —Откроешь позже, милый, не отвлекайся от работы сейчас! Сразу скажу, что там новый галстук! Он очень подходит к твоей форме, поверь старой модной женщине. Неловкая улыбка растягивается шире, и Салия убирает коробочку в ящик стойки, краснея. Только вот потом он вспоминает про вывеску, о которой сказала Лидия, и брови его хмурятся. —О какой вывеске вы говорите? —Ой, так это был сюрприз для тебя? -послышался удивленный "ох!". —Там вывеска на ресторане "день рождение бармена", и шарики кругом. Должно быть, твой друг всё это устроил! В любом случае, с праздником, Сали, а я пойду уже. —Спасибо.. Спасибо, Лидия. До свидания. -растерянно кивает он ей, а сам подбирает шейкер и вертит головой по залу. Макса, как на зло, нигде не было слышно, и спросить не у кого. А потом он понял, что она не пошутила, когда к нему трижды подсели разные знакомые и незнакомые люди, протягивая что-то в качестве презента, и мельком упоминали про скидку в 30% на напитки. —Ну что, именинник? Тебе уже всё рассказали, да? -словно рыжий волчок, Макс подлетает сбоку и с легким шлепком резинки натягивает на него праздничный яркий колпак, окрашенный радугой. —Что это за дела, а? Почему ты мне ничего не сказал? —Так не интересно. Тут сейчас море гостей, чтобы ты понимал, даже наши вертикальные стойки все заняты. И всеееее до единого в праздничных колпаках. И я тоже. -в его голосе такая детская радость, как после шалости, которую он плохо пытается спрятать. На него смотрят большие, почти оленьи глаза, удивленно и до ужаса забавно. —Ты серьёзно? Нет, господи, скажи, что ты шутишь! -поспешив поставить бокал на стойку, Салия тянет руку, натыкаясь сперва на ухо парня, а потом таки нащупывает колпак на его голове, и по его виду понятно, что брюнет всё понял. Поверил. —И шарики снаружи? —И внутри тоже, их тут много. И в меню праздничный торт появился на один день, и скатерки цветные постелены. Круто, а? Это идея Шиллы, в основном. Салия не может сдержать смущенной улыбки, и, поправив на себе колпак, слабо бьет друга в грудь. —Ты придурок, Макс. Может быть, он и правда придурок, но ради этой улыбки оно того стоило. Ради этой улыбки Макс, честно, горы сворачивать будет. Скоро Кахаватте привык, и просто не мог переставать улыбаться, когда слышал очередное "С Днем рождения!", а его щеки всё не прекращали быть розовыми. К шести вечера народу собралось ужас как много, и каждый второй поздравлял его просто так, даже просто выкрикивая из зала, а каждый четвертый что-то дарил, и ящик в барной стойке понемногу заполнялся. Шилла просидела вместе с ними с четырех до семи часов, а потом убежала, потому что дома была нужна её помощь. А потом, когда на часах стукнуло 19:30, Шредингер вдруг подошёл к брюнету, судя по всему, с бокалом в руках, остановил работу самого бармена и постучал ложечкой по бутылке рядом. —Эй, народ! Можно минутку вашего внимания, эй? -Салия заранее знает, что тот делает, поэтому сразу же стал пытаться сдержать широкую улыбку и растерянно глядеть в размытое пятно напротив. В ресторане вдруг стало тише, что только редкие тихие голоса звучали с негромкой музыкой. Брюнет представил полные стола и проходы, и все люди до единого в праздничных глупых колпаках, а под потолком свисают гелиевые шарики. Сердце застучало быстрее, когда Макс перекинул ему руку через плечо, чтобы прижать к себе, и жар вдруг окутал его даже ярче, чем раньше. Таких коротких несерьезных объятий у них было достаточно, но сейчас.. Будто они были особенные. —Как вы все знаете, сегодня у нашего классного бармена День рождения! -зал зашумел, кто-то засвистел, но в основном хлопали и кричали поздравления, пока все вновь не утихли. —Спасибо всем, кто притащил подарки и кто поздравил его! Спасибо, что надели эти колпаки. Я хочу попросить вас всех поднять бокалы, -в руку Салии рыжий сует бокал с соком, потому что тот пить не любит, и поднимает свой, так же, с вишневым. —и выпить же за нашего очаровашку! -судя по движению тела справа, Макс поднял руку, и зал тут же почти взорвался радостным визгом, хлопаньем и трелью бокалов, которыми чокались люди. —Спасибо. -бормочет тот неуверенно в толпу и Максу лично, полностью потерявшись в такой ситуации, но будучи переполненным радостью и волнением. Парни тоже бьются бокалами, и Салия кое-как отпивает, потому что улыбка не может сползти с лица. —Тааак, отлично! Эй, тише, да, пожалуйста, ребята! -снова привлекает всех внимание тот, и вдруг тянет брюнета развернуться спиной к гостям. Салия не понимает, что происходит, но слышит, как Шредингер убирает бокал и шуршит карманом джинс. —Давайте сделаем общее фото с именинником! Подходите ближе к стойке, только аккуратно! —Господи боже, Макс.. -бармен такой же пунцовый, как его форма, потому что никто и никогда не делал чего-то подобного для него. Не украшал целый ресторан, не поздравлял при стольких людях, не, мать твою, отмечал этот праздник с таким размахом. Он закрывает лицо свободной рукой, тоже убрав бокал, и смеется. Сзади слышно, как толпа активно скрипит стульями, что-то бьется, много людей подходит к стойке. Они смеются, матерятся на радостях, наверняка показывают всякие жесты или корчат рожи. —Нет-нет, Сал, смотри в камеру! Подними голову, и вверх немного. Да, вот так, левее немного. Да, вот так! Ребята, замерли все! -громогласный Макс ждет ещё пол минуты, пока толпа за ними перестанет сильно шевелиться, и нажимает на кнопку в телефоне несколько раз. А потом, повернув голову, прижимается губами к смуглой щеке, закрыв глаза, и снова фоткает, уже не глядя, несколько раз. Когда телефон опускают, ресторан снова начинает громко гудеть, снова оглушительно кто-то свистит, лопается шарик.. Но Кахаватте до этого всё равно, потому что его бросает в жар и холод одновременно, а сердце быстро-быстро стучит, пока рыжий его, смеясь, отпускает, и отходит. Макс его поцеловал? Правда поцеловал? Вот так просто, на людях? Это была просто дружеская шутка, или что-то.. Большее? Остатки вечера, до 21:30 (обычно они работают до 19:00) у него из рук постоянно что-то валится, потому что мысли забиты только этим всем. Они закрывают смену и, выключив свет, выходят из заведения, где их сразу перехватывают повара. Брюнет сразу же видит что-то светящееся перед собой, и, кажется, оно излучает тепло, по сравнению с прохладным апрельским вечером. —Это от поварского коллектива, -улыбаясь, говорит шеф с интересным акцентом, а на руках его двухкилограммовый фисташково-ванильный торт с несколькими свечами. —не от Макса. —Ого, ребята! Ну вы даете, и когда успели? Задувай, Сал, вот сюда. —Я знаю, куда. -отмахивается, смущенно смеясь, он. Даже повара ему что-то дарят, а ведь у него и так полная сумка всего с собой.. Под радостные крики и общее трехкратное "С Днем ро-жде-ни-я!" он задувает свечи со второй попытки. Прямо там, на месте, они кое-как разрезают торт на несколько кусков, чтобы положить в контейнеры ребятам в знак благодарности (на этом настоял Сал), но целую половину они всё таки уносят домой. Усталый, но донельзя радостный и довольный прошедшим днем Кахаватте валится с ног, когда они заходят в квартиру. Парни откладывают распаковку подарков на завтра, и киносеанс тоже не сговариваясь отменяют. Только, переодевшись в домашнее, съедают половину от половины торта в молчании, и идут умываться. —Сегодня было классно, Макс. Спасибо. -умываясь, говорит Салия парню в зале, и улыбается, будто говорил это лицом к лицу. —Ты супер, правда, огромное спасибо. Никто никогда не делал что-то подобное для меня.. —Да не за что, старик. Я же говорю, идея твоей сестры, от меня только исполнение. -голос обычный, только вот Макс нервно нарезает круги по залу, явно переживая перед чем-то. —Только у меня для тебя есть ещё кое-что. Подарок, или нет, решишь сам уже. —Ещё что то? Боже, Макс, правда, не надо. Весь этот день и был твоим подарком, ради всего. -последние слова тонут в ворохе полотенца, которым он вытирается, а потом, выключив свет в ванной, выходит. —Нет, это важно, подойди. Закатывая глаза и уже готовясь получить очередной сверток, Салия неспеша подходит к другу. В глазах почти одно единое пятно, потому что в зале полумрак, развеянный только светодиодной разноцветной лентой, поэтому он не замечает, как к нему тянутся руки и как приближается Макс целиком. Веснушчатые бледные руки утягивают Салию в объятия, прижимая не крепко, а его губы накрывают чужие. Брюнет широко раскрывает глаза и столбенеет, ощущая мягкие горячие губы на своих, и как настойчив Макс. Стоит ли говорить, как сильно забилось его сердце, и как его окунуло разом всего в жар? Кахаватте кладет дрожащие руки на чужую шею и жмурится, чтобы поцеловать в ответ, а потом, стоило только ему отстраниться для вдоха, как Макс напирает с новой силой и проскальзывает языком меж губ, сразу ощущая привкус зубной мятной пасты. У них всё случилось прямо там же, в зале, на расправленном диване. Салия бесконечно водил руками по телу парня, особенно после того, как они оба лишились одежды. Он не видел, но желал представлять, как оно, как выглядит Макс полностью голый, где у него шрамы, выпирают ли ребра или тазовые кости, можно ли нащупать его многочисленные веснушки. Кожа под руками раскаленная и бархатная, такая нежная, что Сал не отказывает себе в удовольствии целовать её и целовать, не разбирая, ключицы ли это, грудь ли, ребра ли. Всё, что попадалось на пути, он спешил поцеловать, и при этом с огромной охотой позволял изучать себя в ответ. Позволял раздвигать свои ноги, позволял оглаживать талию, мять грудь, припадать горячими губами к своей шее, кусать и оставлять отметки везде, где только желает Макс. Без слов позволял себя готовить, проникая внутрь пальцами, а в ответ тяжело дышал, откидывая голову, и, сводя брови, постанывал, стоило рыжему что-то там внутри задеть или особенно чувственно поцеловать. Как же долго они оба этого хотели. Настолько, что хотелось растянуть прелюдии, а потом снова и снова всё повторять, менять позы, стонать имя друг-друга, целовать и целовать, пока губы не заболят, и даже после. Прислоняться грудью к груди, чтобы сердца бились в унисон, снова и снова пачкать плед на диване. Окончание всего, черт знает через сколько, у обоих было мутным. Полностью затуманенный уставший мозг, ни одной трезвой мысли на двоих. Они просто в какой то момент рухнули рядом, тяжело, шумно дыша, и кто-то из них подтянул валявшееся в стороне одеяло и подушку. На этот раз одно одеяло на двоих, и подушка тоже, потому что Макс уложил голову сразу за затылком Салии, обнимая его со спины, прижимаясь горячим телом к телу. Потные и лохматые, голые, липкие и мокрые, но безумно уставшие и, черт возьми, влюбленные.
