Я - его дом

Опять шатался где-то полночи. Припёрся уже под утро. Вошкается там в коридоре. Старается тихо, но получается - как это всегда бывает, когда стараешься тихо - громко. Да мог бы и не стараться. Я все равно не сплю. Из-за него же. Но не от создаваемого им сейчас шума, а от того, что, блять, волнуюсь. Ну хули, не вернувшись домой в обычное время, нельзя написать, что хотя бы жив, здоров. Ответить на звонок, строчку электронных буковок отправить. Ну вот сложно, а?! Полулежу, сложив руки на груди, насупившись, готовлюсь к мини скандалу шёпотом. И тут в дверном проходе появляется это чудо. Лохматое. Взъерошенное. С синяком на пол-лица, видным в фонарном свете, льющемся из окна. Всю мою насупленность как рукой снимает. - Боже, что с тобой? - полушепотом. Собираюсь встать с постели, но выставляет руки вперёд, как бы призывая остаться на месте. И, откинув с меня одеяло, укладывается в ногах и обнимает за торс. Пыхтит куда-то в мой пупок, задрав носом край футболки. В груди что-то сладко сжимается оттого, что этот раненый зверь приполз домой. Ко мне приполз. Я - его дом. Голову кладёт на меня боком - той стороной, что цела. Осторожно касаюсь пальцами рассеченной брови. Совсем легонько, так, чтобы не больно, чтобы только только образовавшаяся корочка не разошлась. - Так и что с тобой, горе? - повторяю вопрос, потому что если не выспрошу все сейчас, то хер потом получу что-то, кроме парочки сухих фактов. - Давай завтра, а? - предпринимает слабенькую попытку отбрехнуться, понимая, что ничего скорее всего не выйдет. - Кис? Вздыхает так тяжко, что хочется уже отколебаться самому, но уж нет. - Выкладывай где был, что делал, кто тебя так разукрасил, и какого хуя не отвечал на мои звонки? - У отца я был. Ну это многое объясняет. И что делал, и кто разукрасил. Папаша его все не может смириться с тем, что его сын, а точнее не его уже сын, "пидор". Но почему то бабки клянчить на бутылку не у своего уже сына совести хватает. А этот, добрая наивная душа, и рад. Рад повидаться с отцом, который его ни во что не ставит, и вообще, считай, отрёкся от него. А ещё говорят про безусловную родительскую любовь. Нет, мать-то его, конечно, любила. И не отвернулась, когда узнала о нетрадиционной ориентации сына. Даже со мной познакомилась. Рада за нас была. Жалела только, что внуков не будет. Да и сама же себе отвечала, что не только в детях счатье. Хорошая она была. Да только ушла рано. Тяжёлое было время. Для всех. Муж её спился окончательно. Сын стал живым роботом и впал в такую апатию, из которой я его ещё долго выковыривал. По кусочкам. Он, возможно, только потому так расклеился, что я был рядом. И знал, что я не брошу. - Он опять денег просил, - заговаривает сам после затянувшейся паузы, - наплёл какой-то чепухи про выселение из квартиры за неуплату коммуналки. И будто эти несчастные пять тысяч спасут дело. И ведь понимаю я, что просит на бутылку, но ничего не могу с собой сделать. А не отвечал, потому что знал, что ты будешь против... Цокаю и молчу только потому, что знаю, что он и так понял, что хуйню придумал и ему сейчас за это стыдно. Поглаживаю его лицо по синяку кончиками пальцев, завожу взхломаченные пряди за ухо. - А подрались из-за чего? - а может и не дрались, может папаша его просто ебнул лицом об что-либо. - Всё одно да потому. Заборогозил про то, что я пидор, и вмазал. Я никогда не бил в ответ. Но в этот раз не выдержал. Достал уже. Он же по-другому не понимает. Да и так, кажется, ничего не понял. Посмотрел на меня сначала ошалело, а потом так презрительно, и сплюнул. Умолкает, погружаясь в воспоминания. - Ты все еще хочешь наладить с ним контакт? - не отвечает сразу, потому продолжаю. - Не смотря на одностронность процесса? Обхватывает мои ноги своими, сгибая их по-лягушачьи. Стискивает меня сильно, всем телом, на пару секунд. И расслабляется, протяжно выдохнув. Кажется, что да. Кажется, еще на что-то надеется и долбится в закрытую дверь. - Не мучай себя, кис. Прости его за всё и оборви последние мосты. Станет легче. Не нужно тащить на себе бессмысленный груз, который тянет тебя вниз. Отпусти. А я буду рядом. Тихое молчание на осмысление прерывается, когда я уже было подумал, что он уснул. Размеренно дышал и совсем не двигался. - Я уже давно его простил... - Вот и хорошо. - Может ты и прав. - Может. Проверишь? Но окончательный выбор за тобой. Я лишь предлагаю. Вошкается, пытаясь выпутаться из одеяла. Кое-как встает, чуть не падает из-за затекших конечностей и топает на кухню. Возвращается с телефоном в руках. Садится на край кровати, уткнувшись в ослепительно яркий сейчас экран. - Я написал ему, что не держу зла, и блокнул везде, - говорит на одном дыхании и залезает обратно под одеяло ко мне в ноги. Новый прикол у него такой что-ли? В ответ только целую костяшки его пальцев с маленькими ранками. Он точно со всем справится. Он огромный молодец. Скинул с себя эту обузу, не дающую расправить крылья. Последний отголосок той жизни, которую хочет оставить в прошлом. Пытаюсь вложить эти слова в каждый невесомый поцелуй. Я знаю, что он все понимает. Всегда понимал без слов. На улице уже слышно птиц... - Я в таком полулежачем положении к утру останусь без спины, - теперь можно и о делах насущных. Думал, что слезет с меня и даст лечь. Но он с лёгкостью атлета приподнимается на колени, оставаясь низко наклонутым, подхватывает меня за пояс и рывком укладывает так, чтобы голова моя оказалась на подушке. И как ни в чем не бывало укладывается оратно - ко мне боком, вплотную, переплетая наши ноги, обнимая мой торс, уткнувшись носом в тазовую кость. Повезло его отцу, что сын до сего момента не бил в ответ. - Спокойной ночи, кис. Шкрябает в ответ короткими ногтями по моему боку. Вплетаю пальцы в его шевелюру и наконец засыпаю со спокойной душой в первых лучах рассвета.