шрамы на теле – это искусство.

Нам Гю сидел за своим столом, полностью погруженный в книгу. Солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески, падал на страницы, и в комнате стояла та редкая, почти академическая тишина, которую Нам Гю так ценил. Эта тишина, конечно, длилась недолго, когда рядом был Су Бон. Фиолетовый же, как обычно, не мог усидеть на месте. Он то расхаживал по комнате, то крутил в руках какой-то давно забытый спиннер, издавая еле слышное жужжание, то пытался подкинуть ручку и поймать её на лету, неизменно роняя её с глухим стуком. — Ну, Нам Гю, — простонал Су Бон, наконец, плюхнувшись на кровать рядом со столом. — Ты опять за этими своими книжками? Мы же договорились сегодня ничего не делать! Ничего умного, по крайней мере. Нам Гю вздохнул, не отрываясь от книги. — Отдыхать, Су Бон, — произнес он терпеливо. — Это не значит предаваться праздности. Это значит сменить вид деятельности. Я отдыхаю, пока углубляю свои знания. Ты бы тоже попробовал. — Фу, нет, — Бон поморщился, как от кислого лимона. — У меня от всех этих букв в голове сразу каша. Мне нужно что-то… ну, что-то делать. Что-то, что не заставляет меня думать Он повертел спиннер, затем резко остановил его пальцем. В его обычно озорных глазах мелькнуло что-то необычное, более глубокое и сдержанное. Он стал необычно тих, что мгновенно насторожило Нам Гю. Он поднял взгляд от учебника. — Что случилось? — спросил брюнет, его голос был мягким, но внимательным. Он знал голубоглазого слишком хорошо, чтобы не заметить эту внезапную перемену. Су Бон глубоко вдохнул, его взгляд стал задумчивым. — Да так… Просто… — Он замялся. — Мне тут кое-что пришло в голову. Ты же… ты так хорошо рисуешь. Ну, не картины, конечно, но ты же всегда такие аккуратные схемы чертишь, и почерк у тебя красивый. Нам Гю нахмурился. — К чему ты клонишь, Су Бон? Тебе нужно, чтобы я нарисовал тебе график твоих колебаний настроения? Су Бон слабо усмехнулся, но тут же стал серьезным. Он медленно поднял руки, слегка отодвинув рукава своей толстовки. Нам Гю увидел их. Бледные линии, некоторые чуть шире, другие почти незаметные, но все же отчетливые. Шрамы на запястьях. Они были старыми, зажившими, но их присутствие было очевидно. Сердце Нам Гю пропустило удар. Он всегда замечал, что тот носит длинные рукава, даже когда жарко, и редко когда полностью обнажает руки. Но он никогда не думал… — Нам Гю, — прошептал он, и его голос был необычайно тихим и уязвимым. — Нарисуй мне… нарисуй мне звезды. Здесь. Прямо на них. Нам Гю осторожно взял одно запястье Су Бона в свою руку. Его пальцы едва коснулись бледных линий, ощущая их гладкость под кожей. — Су Бон, — произнес кареглазый, его голос был полон сочувствия. — Откуда это? Су Бон отвел взгляд, его плечи слегка опустились. — Это… старое, Нам Гю. Очень старое. Я был тогда глупым. И мне было очень… очень больно. Это давно, я правда не хочу об этом говорить. Просто… они есть. И я не хочу, чтобы они были просто шрамами. Я хочу, чтобы они были… ну, красивыми. Чем-то другим. Чем-то, что не будет мне напоминать о том, как я себя тогда чувствовал. Нам Гю внимательно посмотрел на него. Он не стал давить. Сейчас было важнее дать Су Бону то, что он просил. Он кивнул, его взгляд был полон решимости. — Хорошо.  Я нарисую тебе звезды. Самые яркие и красивые, какие только смогу. Нам Гю потянулся к своему пеналу и достал тонкий черный маркер, который обычно использовал для обозначений на схемах. Он осторожно взял запястье и поднес маркер. Движения его были точными и аккуратными, как всегда. Он начал выводить первую звездочку прямо на одном из самых заметных шрамов. Су Бон молча наблюдал, не двигаясь. Его обычно беспокойные руки были расслаблены, а взгляд был прикован к Нам Гю. Когда он закончил с первым запястьем, Су Бон медленно повернул его, разглядывая крошечные, черные звезды. — Ух ты… — прошептал он. — Они… они правда как настоящие. Спасибо, Нам Гю. Он протянул второе запястье. Нам Гю повторил ритуал, превращая старые следы в новые, блестящие надежды. — Почему именно звезды, Су Бон? — спросил Нам Гю. Су Бон посмотрел на свои украшенные запястья, а затем поднял взгляд на друга. В его глазах было столько эмоций — немного боли, много благодарности и новая, удивительная нежность. — Потому что звезды, — начал Су Бон, его голос был низким, — они всегда там. Даже когда небо кажется абсолютно черным. Даже когда я чувствую себя совсем потерянным и пустым… они всё равно светят. И… я не хочу, чтобы эти штуки напоминали мне о том, как темно бывает внутри. Я хочу, чтобы они напоминали о свете. О том, что всегда есть что-то, что может вытащить тебя из тьмы. О том, что…  Он замялся, его взгляд задержался на лице Гю.  — О тебе. Нам Гю почувствовал, как что-то сжалось в его груди. Признание было таким искренним, таким уязвимым, и таким глубоким. Он протянул руку и осторожно коснулся нарисованной звезды на запястье, а затем мягко погладил его по щеке. Су Бон отвернулся, разглядывая свои запястья, и в его позе было что-то, что Нам Гю никак не мог проигнорировать – хрупкость. Его обычно беззаботное лицо было серьезным. — Су Бон, — тихо начал Нам, его голос был мягким, но твердым. — Я… я хочу понять. Что это было? Ты сказал, что не хочешь об этом говорить, но… ты попросил нарисовать звезды. Это не просто "старое" и "неважное". Это значит, что тебе больно. И, думаю, тебе до сих пор больно, раз ты хочешь их скрыть. Слова задели за живое. Танос попытался выдернуть руку, но парень мягко, настойчиво удержал её. — Нам Гю, да что тут понимать? — голос был чуть резче обычного, попытка скрыть неудобство. — Это просто… глупости из прошлого. Я был моложе, глупее. Неважно. Нам Гю покачал головой.  — Нет, важно. Для меня важно. И, думаю, для тебя тоже. Ты не просто так попросил именно меня об этом. Ты доверяешь мне, верно? Су Бон медленно выдохнул, его плечи слегка опустились. Он снова посмотрел на свои запястья.  — Да… доверяю. Тебе всегда доверял. — Он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Просто… тогда было очень тяжело. Казалось, что все вокруг… ну, не так. Его голос стал тише, почти шепотом, и Нам Гю почувствовал, как сердце Су Бона колотится быстрее под его рукой.  — И… иногда мне просто хотелось, чтобы боль внутри исчезла. Совсем. Чтобы ничего не чувствовать. Казалось, что это единственный способ. Я тогда… провалил вступительные экзамены в ту престижную среднюю школу. Отец хотел, что бы я поступил. Он так надеялся. Так много работал. А я… я просто все испортил. Почувствовал себя таким… ничтожным. И никому не мог сказать. Никто бы не понял. Нам Гю сжал его руку сильнее, его взгляд потемнел от боли за друга. В его голосе появились жесткие нотки, которые Су Бон редко слышал.  — Су Бон! — произнес Нам Гю, и это было уже не мягкое сочувствие, а возмущение, смешанное с отчаянием. — Как ты мог так думать?! Как ты мог так поступить с собой?! Провалы случаются! Это не конец света! Твоя жизнь… твоя жизнь гораздо ценнее любого экзамена, любой школы, любых ожиданий! Как ты мог подумать, что это — решение?! Он отпустил руку Су Бона, но тут же схватил его за плечи, разворачивая к себе. Его глаза горели от праведного гнева и глубокой тревоги.  — Ты что, совсем забыл о нас? Обо мне? Ты думал, что тебе никто не поможет? Что никто не поймет? Су Бон, ты не имеешь права так обесценивать себя! Ты не имеешь права делать себе больно! Ты что, не понимаешь, как это… как это глупо, как это опасно?! Су Бон вздрогнул от такой резкости, его глаза расширились, и он впервые за долгое время выглядел по-настоящему испуганным, не от гнева Нам Гю, а от того, сколько боли было в его словах. Он опустил взгляд, его плечи ссутулились.  — Я… я просто… я не знал, что делать. Я был один. Гнев начал медленно утихать, уступая место бесконечной нежности и защите. Он отпустил плечи Су Бона, но тут же обхватил его крепче, притягивая в объятия.  — Ты не один, Су Бон, — прошептал он, уткнувшись в его волосы. — Никогда не был и никогда не будешь. Послушай меня внимательно: твоя ценность не в оценках, не в успехах, не в чужих ожиданиях. Твоя ценность в тебе самом – в твоей доброте, в твоей энергии, в твоем смехе, в твоем удивительном свете. И если тебе когда-нибудь снова станет так плохо, если ты почувствуешь себя потерянным или ничтожным, ты обязан мне сказать. Слышишь? Ты обязанмне сказать. Я пройду с тобой через что угодно. Любой провал, любую боль, любую темноту. Всегда. Су Бон крепко обнял его в ответ, уткнувшись лицом в плечо. Его тело слегка дрожало, и Гю почувствовал, как что-то теплое и влажное коснулось его футболки. Он не говорил ни слова, просто держал его, давая ему выплакаться и принять эти слова. Наконец, Су Бон поднял голову, его глаза были красными, но взгляд более ясным.  — Прости меня, Нам Гю, — прошептал он, его голос был хриплым. — Прости, что заставил тебя волноваться. И что не сказал тогда. Я… я не знал, что ты так… так сильно обо мне думаешь. Нам Гю мягко погладил его по щеке, стирая след от слезы.  — Думаю. Очень сильно. И я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе увидеть этот свет, даже когда тебе кажется, что его нет. А теперь… — Он снова взял его запястье, где были звезды. — Эти звезды… пусть они напоминают тебе не о боли, а о том, что после самой темной ночи всегда наступает рассвет. И что у тебя есть люди, которые любят тебя, несмотря ни на что. Су Бон кивнул, и на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. Он посмотрел на Нам Гю, и в его глазах теперь читалось не только облегчение, но и глубокая, невысказанная благодарность. В этот момент, в их маленькой комнате, не было ничего важнее этой тишины, этого понимания и этой глубокой, нерушимой привязанности, которая делала их звезды немного ярче, а их связь – еще крепче.