Я и ты, или мы?

Он знал, для чего был создан. Поэтому и следовал своей участи. Он знал, что проповедовать истину – его главная задача. Направляя грешные души на правдивый божий свет, Мудрец чувствовал себя богом, не позволявшим дьяволу-обману взять их в свои лапы. Его академия – великий и чистый храм для печенек, сбившихся с пути. Его джем души ликовал, смотря на детей, которых он благословил. Именно в нем, как он думал, хранились все известные ему знания, которыми он обладает и бескорыстно делиться, пока в него верят. Пока его тоже не закололи на кресте. Возможно, взамен на все свои знания, он случайно продал возможность чувствовать себя. Лишь поверхностные эмоции ощущались и оказывались на лице мудреца. Где-то в сердце виднелась пустота огромного масштаба, которую заполнить было невозможно, но пока он не думал об этом, все казалось нормальным. Пока лик его божий выполняет свой истинный долг, это просто не имеет значения. Он знал, что умнее своих созданных великими ведьмами собратьев, обладавших душевными бриллиантами, ведь его задача намного сложнее и праведнее их. Мало будет исполнить грязные желания неисправных людей или же сделать им свой рай, который, в конечном итоге, обречёт их на несчастье в вечной клетке. На чужом несчастье своё счастье не построишь. Настанет время и для этих душ, что падут, чтобы после грехопадения восстать и начать вымещать свою злость на невинных печеньках. Но ему их не жаль, даже наоборот, кажутся смешными те, кто так хотел сделать как лучше, а получилось как всегда. Ведь в отличии от них, мудрец толковал истину. Даже если её кто-то не хотел слышать, отвергал и не ждал, он просто давал её, а люди принимали сквозь боль. Она делала их сильнее и мудрее. Его церковь заставит любового отмаливать свои грехи и наставит глупцов на путь верный. Может, его драгоценным друзьям тоже стоит прийти? Но его мало что интересует само по себе, особенно внутренние метания печенек - все их проблемы до ужаса скучны и легкорешаемы, но из-за слишком короткой жизни они не могут этого понять. Все эти глупцы просты, как шахматы, а их лица часто напоминают ему безжизненные фигуры на доске. Если понять суть игры, парой движений можно обеспечить себе победу. Белыми фигурами ему играть особенно легко, как-то слишком очевидна и легка их расстановка, а вот черные местами чёрствые и играть ими неприятно. Может, их души тоже такие? Вся жизнь была такой, пока Мудрец не встретил его. Того, кто погряз в грязной лжи, чьи глаза тонут в горе, чей вид кажется совершенно незаметным для чужих глаз. Но он заметил. И понял, что он хочет его. Хочет заполучить и искупить этот грех. Мало будет молитв, креста на шее и святой воды, даже приношение тысячи чужих жизней будет недостаточно, чтобы помочь почти пропавшей душе. Он не знает, когда началась его одержимость тем, у кого имя были соткано из паутины лжи, ведь обычно она жутко его отталкивает. Но именно для этого спустился он с небес, чтобы вести за собой народ, несмотря на их мотивы. Он дал себе клятву на крови, что поможет ему, чего бы это не стоило. Рано или поздно осчастливит отшельника, когда-то лишенного всего. Правда и обман могут быть неразделимы.

***

Обилие осколков планеты Фаэтон превышало миллиарды, каждый разрушенный кусочек бесконечно блуждал по космосу, искал свое призвание хоть в одном уголке мира, но после того, что с ним сделали люди, он стал абсолютно не нужен. Став для них гипотезой, он сам перестал верить в существование себя и всех, кто когда-то его окружал. Забывшись в своем море слёз, Фаэтон не заметил кого-то, кто смог поверить в него, кто захотел склеить его воедино, помогая снова начать жить, а не существовать. Долгий путь прошел этот сумасшедший, прежде чем планета начала приобретать прежнюю форму. Да, она отличалась от прежней. Грубые сколы оголяли темные внутренности, некоторые части были искусственно созданы из-за полного уничтожения прежних, но он был счастлив. Мало существует слов благодарности для одержимого от планеты. И пусть только они верят и знают друг о друге, ведь пока они вместе - это любовь.

***

– О чем задумался? – спрашивает реклюз с лёгкой улыбкой, проводя рукой по серебренной челке. Сейдж, что уже долгое время чуть ли не дремал на коленях отшельника, перевёл на него немного затуманенный взгляд. В свете луны цианово-золотые глаза светились особенно волшебно, бежевые волосы и ресницы казались почти белыми, а золотые отделки на костюме блестели ярче звёзд. Невольно залюбовавшись им, он видит, как лицо напротив меняется в немом вопросе, а кисти на макушке останавливаются. – Не помню. Забыл, пока смотрел на тебя, красавец. – блаженно прикрыв разноцветные глаза, он прижимается еще ближе и укутывается в тёмные одеяния, вдыхая их аромат. Он был немного странным. Сочетание казалось несовместимым, но от того уникальным и приятным. От Трусслеса пахнет хлоркой, воском и дрожжевым тестом,но во время их самой первой встречи запах был иной. Сальные, немытые волосы душили рецепторы, с одежды сыпалась пыль, попадая прямо в нос, и мудрец не сразу смог учуять запах ванили. Но после того, как он забрал к себе эту грязную дикую зверушку, он смог показать его во всей красе. Сам он давно пропах чаем с лимоном, книгами и чернилами. Отшельник всегда хвалил это сочетание, поэтому проведённые ночи за письмом книг с чашкой любимого напитка были не зря. На свои слова он получает довольную усмешку и снова ощущает, как его макушку начинают массировать смуглые пальцы. – Ну романтик. – с ноткой сарказма шепчет Реклюз. С самого прихода влюбленных на ночное васильковое поле у него было немного задорно-игривое настроение. Он больше говорил, улыбался, даже сам предложил прилечь к нему на колени. Столь редкое поведение отшельника приводило Сейджа в восторг. Спокойно нежиться в чужих руках, пока тебя, как котенка, гладят по голове, оказалось не так уж и плохо. Просто не привычно. – Не замёрз? Ночью на улице и вправду становится прохладно, несмотря на июль месяц, хотя это лето в целом было далеко не самым теплым. Мудрецу, который мерз почти всегда, действительно было холодно. Руки, что лежали на груди, были полностью погружены в широкие рукава, ноги скрещены, а голова всё сильнее вжималась в чужое тёплое тело. – Немного. Но с тобой-то мне всегда тепло. – он подмигнул глазом с белыми ресницами и, усмехнувшись, перевернулся на бок в сторону чужого туловища. Он надеется, что в этом положении не видно небольшого румянца на щеках, которого он резко застыдился от такого большого внимания к нему. – Кто-то начитался новых подростковых романов? – Сейдж оф Труф чувствует, как тело, в которое он утыкается, содрогается от смеха, и ему самому становится смешно. Бронзовые руки исчезают с бело-синей макушки, от чего её обладатель лишь тихо хнычет из-за пропажи тепла. Он чувствует, как Реклюз начинает ёрзать под ним, и собирается уже встать, спросить, что тот делает, но его укладывают обратно с небрежным "Лежи". Ему оставалось только полубоком расположиться на чужих ногах и смотреть, как Отшельник пытается что-то отдернуть или отстегнуть от своего темного воротника. Спустя пару секунд на него опускается большой, как одеяло, плащ. Своей расцветкой он был похож на космос, и теперь, аккуратно укрывая одного из них, был будто зеркалом для бесчисленного количества звезд. Несмотря на то, что вторая половинка биста была ниже его самого, плащ был действительно огромным, из-за чего вечно волочился по полу. – Так лучше? Звездочки в волосах божества засветились ярче прежнего. Такой милый жест снова заставил его застыть в удивлении, покрываясь еще больше румянцем. Трусслес Реклюз, несмотря на холодную на вид натуру, был очень заботливым. Да, может, он и редко говорил или показывал свою любовь физически, но вот его действия говорили громче слов. В дни, когда преподаватель сидел за письмом, его любимый приносил горячий чай, и либо помогал ему с работой, либо сидел поблизости за книгой, ожидая, пока другой закончит. Иногда, когда у него самого были дела, он всегда находил второго спящим за своим рабочим местом поздней ночью и переносил его в спальню. Зверь надеется, что отшельник не догадывается, почему он с такой лёгкостью поднимает его тушу при достаточно хрупком телосложении. Тихо угукнув, он отвечает вопросом на вопрос. – А сам-то не замёрзнешь? – Я достаточно тепло одет, в отличии от тебя, Мерзляк. Не обидевшись на кличку, Сейдж, цокнув, закатил глаза и снова перекатился на бок с тихим "Боже". Только сейчас вспомнив чужую фразу про романы, он решает ответить. – А сам, кстати, словно из любовной книжки вышел со своими клише. Как, например, это. – наигранно обиженным тоном говорит он и дергает плечами, намекая на плащ, лежащий на них. – Значит, тебе не нравится? Мне убрать его? На это он получает молнию из золотого глаза, которую он с призрением кидает в него. Во взгляде читается крик "не смей". – Меня все устраивает. – сухо говорит Мудрец, чтобы второй "не зазнавался". – Я же не сказал, что клише плохие. Мне они даже нравятся. – Ммм, – тянет Реклюз, а потом, на удивление Сейдж, колени под ним начинают двигаться, странно прижимаясь. – Хорошо, что нравятся. А потом он чувствует, как руки с макушки перемещаются на его лицо, обхватывая и начиная тянуть куда-то наверх. Это неожиданное действие заставляет его шокированно раскрыть очи, и теперь он видит, как Отшельник нависает над ним, согнувшись в три четверти. Короткие блондинистые волосы падают на него от маленького расстояния между ними, и только собирался он открыть рот, чтобы спросить, что происходит, как его затыкают чужие сухие губы. Легкий, как прикосновение бабочки, поцелуй ощущается, как взрыв пороховых бочек от маленькой искры огня в сердце. Не успел он подумать о том, что бы ответить, бывший герой отстраняется. На смуглом лице блистает нежная улыбка, а глаза блаженно прикрыты. Сейчас, для биста, он выглядит как ангел, спустившийся прямиком с небес. Ахнув, он закрывает большую часть лица голубыми руками, густо краснея.Цветные ресницы нервно трепещут, зрачки бегают от Реклюза в сторону неба и обратно. Он никогда не думал, что его так легко смутить. Тысячелетия назад он даже подумать не мог, что сможет испытывать что-то кроме бесконечной пустоты внутри, прикрывая её дружелюбной улыбкой для студентов. Но теперь он начал чувствовать себя действительно живым. Получить такой неожиданно нежный жест любви от того, кто обычно проявлял её действиями, а не прикосновениями, было до ужаса непривычно, но все-таки приятно. Их отношения напоминали платонические – они так же сосредоточены не на физическом контакте, а на чувствах, безусловном принятии, близости интеллекта и души. Они не обсуждали это, так все сложилось как-то само, но бист не соврал бы, если бы сказал, что порой ему тоже хочется конфетной романтики, как в фильмах. Поэтому иногда он сам инсценировал ненавязчивые прикосновения ко второй половине. То случайно за локоть возьмёт, то руки в замок на чужих плечах сложит, когда левитирует сзади него, то на прощание в щеку чмокнет. А Реклюз, кажется, и не особо противился, даже сам начинал ластиться от чужих прикосновений. Да, возможно, их отношения действительно не самые здоровые и сильно отличаются от книжных романов, но и они оба являются не самыми здоровыми печеньками в принципе. Так сложились жизненные обстоятельства. Пытаясь спасти друг друга от внутренних проблем, они сами создали свои созависимые узы любви, местами напоминая теорию Амаэ. Но, наверное, для них так будет даже лучше. – Ты не меняешься. – смеётся над ним отшельник, глядя на метания печеньки перед ним. – Все такой же смешной и глупый. Не стыдно тебе, Великий Мудрец? – Ох, что же ты мучаешь меня… – начиная действительно стыдиться себя, он прикрывает одной рукой глаза, чтобы не смотреть на лицо Реклюза, а второй берёт чужую конечность в свою. За эти пару секунд он понял, что ему уже почти становиться жарко, но пусть кисти другого все равно продолжают обжигать голубое тесто. Хотя он был прав. Когда тема касалась его любимого отшельника, бист становился очень наивным. Они вдвоем до сих пор со смехом вспоминают тот самый день, когда гость Мудреца попытался признаться тому в любви. Это произошло, когда время было далеко за полночь, прямо как и сейчас. Луна выглядела особенно яркой на фоне чистого темного неба. Они сидели в саду академии и любовались прелестью цветов в округе во время лёгкой беседы. Сидя на лавке, лжец уже чуть ли не дремал на чужом плече, в отличии от биста, которому сон не нужен от слова совсем, хотя он тоже был готов провалиться в царство Морфея. Сейдж уже думал, что ему придётся нести чужую тушку в его покои, как вдруг слышит шепот под ухом. – Луна сегодня красивая, да? Он тогда ответил что-то невнятное, думая, что Отшельник действительно имел в виду прелесть большого куска сыра над ними. Поэтому он очень сильно удивился, когда парень, что был так расслаблен минуту назад, резко подскочил с насиженного места и ушел прочь, кинув на прощание: - "Не провожай меня". Решив послушать его, он так и остался сидеть там же до самого утра, а потом отправился на лекции. Лишь тогда он узнал о новом популярном зарубежном романе, который вызвал настоящий фурор среди печенек. После прочтения половины, он увидел ту самую фразу, что сказал ему отшельник некоторое время назад, и понял, что тот имел в виду. В следующую же секунду он пулей влетел в чужую комнату с криками. "– Ты правда признался мне в любви тогда в саду!?" То самое вымученно-раздраженное выражение лица Реклюза после этой фразы он не забудет никогда. Из воспоминаний его выводит очередная порция смеха от блондина над ним. – Спи уже. Но вместо выполнения его слов бист наоборот начинает подниматься на локтях, принимая сидячее положение, резко обнимает бывшего героя и валит его на холодную траву. Он утыкается ему куда-то в воротник, где предположительно находятся бронзовые ключицы, и жмётся всем телом впритык к чужому. Трусслес Реклюз, что совершенно не ожидал такой резкой смены положения, глупо хлопал глазами. – Ты тогда тоже. После этого он чувствует, как его накрывают до самого носа темным теплым плащем, ответно крепко обвивают за плечи и целуют куда-то в лоб. Тела начинают расслабляться, проваливаясь в сон. Может, одному из них он и не нужен, но сейчас казался абсолютно необходимым. Две одинокие души наконец-то находят спасение в любви друг друга. И теперь у них впереди целая вечность.