Хищник. Книга 0. "Прах и Кости"

      Жаркий воздух планеты дрожал над металлическим брюхом корабля. Трап со скрежетом упал, и на него толпой выпихнули рабов — худых, обессиленных, переломанных судьбой. Кто-то ковылял, кто-то падал на колени прямо на раскалённую землю, кто-то уже не имел сил даже плакать.       Среди них был и Ка’тахур, сдержанный, словно камень, а рядом волочился Йо-Шаат, чьё дыхание было рваным, а шаги шаткими.       Берсерк вышел первым. Его движения были слишком быстрыми, нервными, будто зверь в клетке, готовый наброситься на добычу. Глаза сверкали диким огнём, голос рвал тишину, как нож ткань: — Вы! — падаль! Черви! Жалкая добыча! — он взревел, расставив руки, будто наслаждаясь этим мгновением — Бегите, прячьтесь! Охота началась!       Рабов охватила паника. Кто-то бросился в сторону ближайшей рощи, кто-то нырнул в овраг, кто-то пополз, не глядя куда.       Ка’тахур не бежал сразу — он наклонился, подхватил Йо-Шаата, перекинул его руку себе на плечо и только тогда двинулся прочь, тяжёлый и молчаливый, словно сам приговор.       Берсерк, улыбаясь, наблюдал за этим. Его пальцы сжимались и разжимались на рукояти клинка, и в его смехе звучала искренняя радость хищника: — Я уже вижу его лицо, когда я вырву сердце из его груди…       Вожак шагнул вперёд. Его тень пала на сына, тяжёлая, словно само небо навалилось. Он не говорил громко, но его слова резали воздух: — Ты вечно смеёшься, Ваас’Кур.       Берсерк поднял бровь: — А что мне делать? Плакать?       Вожак медленно покачал головой: — Нет. Учись бояться. Особенно тех, кому нечего терять… — он взглянул в сторону уходящего Ка’тахура — Ведь они не сражаются за жизнь. Они убивают, потому что уже мертвы…       И в этот миг между ними словно повисла тень будущего: отец видел, что сын играет с огнём, и огонь этот был в белоснежной шкуре альбиноса.

~~///~~

      Лес был негостеприимным: сухие ветви цеплялись за шкуры, пыль поднималась клубами, каждый шаг отдавался болью в теле. Йо-Шаат тяжело дышал, хрип прорывался из груди с каждым шагом. Его ноги уже не держали — он больше висел на плече Ка’тахура, чем шёл сам.       И вдруг воздух прорезал протяжный, гулкий звук охотничьего горна. Он не просто звучал — он вибрировал в груди, отзывался в костях, словно приговор.       Йо-Шаат дернулся и остановился, упершись рукой в ближайшее дерево. Его глаза, старые и потускневшие, поднялись на Ка’Тахура: — Уже слишком поздно… — его голос был хриплым, как ржавый металл — Они найдут нас…       Ка’тахур стиснул зубы. Белоснежная шкура поблескивала в тени деревьев, дыхание рвалось наружу, но в глазах — ни капли покорности. Он глядел прямо, туда, где между ветвей уже мерцал чужой свет факелов, и тихо произнёс, почти сам себе: — Пока я стою — не поздно.       Он аккуратно, почти бережно, опустил Йо-Шаата на землю в небольшое углубление между корнями. Наклонился, положил руку на его плечо. — Сиди тихо. Я вернусь.       Йо-Шаат хотел что-то сказать, но лишь сжал пальцы Ка’тахура, будто понимая: слова сейчас — только обуза.       Белый яут поднялся. Его шаги стали лёгкими и быстрыми, дыхание выровнялось, и он скрылся между деревьев, словно призрак. На охоте обычно загоняют добычу, но теперь он сам намеревался стать охотником. Он должен был увести их подальше от Йо-Шаата.       Гул горна смолк, сменившись боевым кличем Бесчестных, и в тёмной чаще леса началась игра, в которой выжить мог лишь сильнейший…