Жареный миндаль

— Всё, — сказала Джису, с хрустом захлопывая крышку ноутбука. Пальцы замерли на глянцевом корпусе, словно не верили, что всё действительно закончилось. Ни писем, ни звонков, ни дедлайнов, только долгожданная тишина и свобода. На губах появилась улыбка — сначала осторожная, как шаг по хрупкому льду, но быстро расцветшая в полновесную, чистую радость. Впервые за долгое время Ким не чувствовала за спиной дыхание графика.  Отпуск. Целых десять дней без задач, звонков и ночей с глазами в монитор. Джису вдохнула поглубже, наслаждаясь мыслью, и позволила себе прикрыть глаза. Но в тот же момент в комок умиротворения со свистом врезалась влажная синяя тряпка. — Джен! — выдохнула Джису, распахивая глаза и хватаясь за грудь. — Ты сумасшедшая? — Ты обещала, — холодно произнесла Дженни, стоя в дверях кухни с ведром и пульверизатором в руках. — Генеральную уборку. Сегодня. До отъезда. Не моргай на меня так, я не сдамся. — Я только что освободилась, — простонала Джису, медленно сползая с кресла. — У меня был последний созвон. Мой мозг больше не принадлежит капитализму. — А теперь он принадлежит моей диктатуре, — жизнерадостно парировала Дженни и прошла к окну.  Ким выглядела, как маленькая фурия в растянутой майке и домашних уродских шортах, волосы были забраны в небрежный пучок, глаза горели неуместным энтузиазмом.   — Полки сами себя не вытрут. Джису посмотрела на неё так, как смотрела бы на человека, случайно наступившего на её ноутбук и искренне не понимающего, что не так. — Знаешь, — протянула она, — если бы я могла тебя убить… — Да-да, я знаю, — перебила Дженни, доставая розовые резиновые перчатки. — Во-первых, за это сажают. Во-вторых, тебе меня жалко. В-третьих — в тюрьме нет интернета. — Нет работы, — поправила её Ким, тяжело поднимаясь. — В тюрьме нет работы. А ты — ужасный человек. — Я лучшая подруга, и не тебе меня судить. Они жили вместе уже третий год, с тех пор как Джису внезапно продала свою уютную квартирку на окраине и переехала в центр — ближе к офису, людям (зачем?) и проектам. Но со временем поняла, что единственный человек, с кем ей действительно хотелось находиться рядом дома — это Дженни.  Злая, упрямая, но на удивление надёжная. С Дженни легко: можно не говорить, если нет слов. Можно ругаться, смеяться, молчать, сидеть в разных комнатах и всё равно ощущать — она рядом. Иногда Джису думала, что убила бы за неё, если б потребовалось. Иногда — что убила бы её. В обоих случаях — с одинаковым выражением лица.

Бесстрастным и удовлетворенным.

Вечер понемногу просачивался в квартиру через окна — лениво, тепло, с золотистой пылью на подоконниках. Где-то из соседнего окна доносился запах жареного теста и мёда — пахло пахлавой, кто-то готовил. У Джису свело желудок. Она внезапно поняла, как голодна. — После уборки — кафе? — осторожно спросила Ким. — Я угощаю. — Если будешь хорошо работать, — ответила Дженни и, не оборачиваясь, добавила: — Не пытайся подкупить меня едой. — Ты не человек, — вздохнула Джису, надевая перчатки. — Ты дьявол, без прада. — А ты — трудоголик, который сам не умеет отдыхать. И хорошо, что я записала тебя в отпуск. Иначе ты бы сдохла в своих… как его там — фига? Джису. рассмеялась, но тут успокоилась, поняв насколько Дженни была права. Как обычно.  Джису это раздражало.  И втайне — успокаивало. А море ждало. Где-то там, дальше шумной улицы, за самолетами, чемоданами и песком между пальцами. И… паспортным контролем. Самолёт должен был вылететь в 10:30, и Джису, в попытке не нарушать свою иллюзию внутреннего спокойствия, приехала в аэропорт за два часа.  Ким прошла регистрацию, сдала чемодан и даже выпила маленький кофе в пластиковом стаканчике — отвратительный, обжигающе-горький, но бодрящий, как хлесткий пощёчинный ритуал перед началом новой жизни. Отпуск. Она всё ещё не верила. Плечи тянуло вниз — не от усталости, а от остаточной тяжести тревоги, которую Джису не до конца сбросила, даже закрыв ноутбук и вымыв всю квартиру с Дженни до блеска, запаха лимонного чистящего средства и зуда в пальцах. Перед стойкой паспортного контроля очередь была небольшой, но медленной. У всех находились какие-то вопросы, уточнения, дети, собаки, дорогие-безвкусные духи в хрупких флаконах и даже маникюрные ножницы. Джису стояла, перелистывая билеты в телефоне, вечно проверяя, не забыла ли что-то, хотя уже знала: всё на месте. Когда подошла её очередь, Ким выдохнула. Просто показать паспорт. Просто пройти. Всё просто. Предельно просто до простой простоты. Джису улыбнулась дежурной улыбкой — вежливо, без особого интереса, и протянула документ. Пограничник долго смотрел в монитор. Затем в паспорт. Затем снова на Джису. Затем снова в монитор. — Что-то не так? — спокойно спросила Ким. Внутри резко поднялась волна раздражения. — Ваше лицо… — начал мужчина, хмурясь. — В базе данные не совпадают. Или совпадают частично. Подождите. Частично? Что это, к чёрту, значит — «частично»? У неё одна личность — в этом уверен даже психотерапевт. И один паспорт. И она его не подделывала. И точно не преступница. Пока что. — Серьёзно? — устало протянула Ким. — Я лечу в отпуск. Я графический дизайнер, а не шпион или кардер. У меня нет даже штрафов за парковку. У меня вместо жизни — корпоративные письма и вечные боли в шее. Пожалуйста. Пустите меня. Голос звучал напряжённо, почти мольбой. И, видимо, достаточно громко, чтобы привлекать лишнее внимание. — Всё в порядке? — прозвучал вдруг мягкий женский голос справа. Джису обернулась — и на секунду напрочь забыла, где находится. Перед ней стояла девушка в форме стюардессы. Тёмно-синяя юбка, идеально выглаженная блузка, блестящий шёлковый платок, обвивающий шею как движение кисти на холсте. Но больше всего взгляд зацепился за лицо — фарфоровое, с теплыми глазами, миндалевидными, как у кошки, и лёгкой улыбкой, словно эта девушка знала что-то о тебе — даже если ты сам не знал. На бейджике было написано: «Park Chaeyoung». Чеён бросила короткий взгляд на экран, перегнулась через стойку и негромко, но достаточно твёрдо сказала: — Я могу подтвердить, что пассажирка зарегистрирована и имеет билет. Она в моём списке. Пожалуйста, оформите её. — Вы уверены? — недовольно пробурчал мужчина. — Абсолютно. Она летит с нами. — Ладно… — он пробил паспорт, с явно расстроенным и отстранённым видом вернул его Джису. — Следующий. — Спасибо, — наконец выдохнула Ким. — Я не знала, что у нас такие связи. — У вас отличное лицо для паники, — улыбнулась Чеён, отходя чуть в сторону, чтобы не мешать потоку пассажиров. — Оно выдает вас быстрее, чем паспорт. Джису почувствовала, как по спине прошла странная дрожь. То ли от голоса, то ли от странной речи, то ли от того, как на неё смотрели. Словно не просто видели — считывали. — А у вас… — начала Джису, не зная, как закончить. И действительно — что она могла сказать? У вас восхитительный нос? Неприлично красивая шея? Голос как акациевый мёд? Я бы вас?.. — Чеён, — сказала та, перехватывая взгляд и снова улыбаясь. — И я очень рада, что вы летите с нами. С этими словами Чеён развернулась и ушла, лишь оставив за собой лёгкий шлейф парфюма с нотами сладчайших цветов и, почему-то, тёплого хлеба. И ещё — озарения Джису об отсутствии как половой, так и потолковой, жизни последний год. Ким осталась стоять с глупым выражением лица, паспортом в руке и сердцем, которое начало биться чуть быстрее.  Джису почувствовала себя котом, которому вдруг протянули кошачью мяту. И он сделал то, что должен: застыл, глупо глядя вослед, как идиот. Отпуск только начинался. И уже сбивал дыхание. Самолёт наполнялся голосами, шуршанием ремней и хлопаньем багажных отсеков. Люди рассаживались, кто-то с тревогой искал своё место, кто-то уже полулежал с подушкой под шеей и глазами, закрытыми назло миру. Джису привычно устроилась у окна, в двадцать седьмом ряду. Надела наушники, вытянула ноги, насколько позволял узкий ряд, и зарылась в свой капюшон. Так Ким всегда начинала полёт — с намерением провалиться в сон, вырубиться на взлёте и проспать весь путь. Не потому что устала (хотя и это тоже), а потому что так проще. Меньше людей, меньше мыслей, меньше себя. Джису как раз начала скатываться в дрему — глаза щипало, тело наливалось тяжестью, — как вдруг кто-то мягко коснулся её плеча. — Простите. Голос был негромкий, обволакивающий, как вечерний ветер, скользящий по коже. Джису медленно повернула голову. И увидела её. Ту самую богиню с паспортного контроля. Пак Чеён. В той же идеально сидящей форме, с безупречной прической и чуть взъерошенными от воздуха локонами у висков. Она говорила что-то — губы двигались, плавно, спокойно, с лёгкой улыбкой, словно она знала, что делает, и знала, как выглядит. Джису глупо глядела на неё. Уши были заложены — не давлением, а наушниками, но и давлением тоже, потому что как можно вот так — вот так — выглядеть? Вблизи Чеён казалась не настоящей. Чистая кожа с лёгким румянцем, глаза тёмные, блестящие, словно в них отражались иллюминаторы всего мира. И запах… всё же цветочный, но не слишком сладкий, а островатый, как травяной чай с медом и лимоном. — Простите, что? — пробормотала Джису, поспешно стягивая наушники. Голос дрогнул. Чеён усмехнулась, легко, не насмешливо, а почти по-дружески. — Я хотела спросить, не хотите ли пересесть в бизнес-класс. У нас там много свободных мест, — мягко повторила Пак. — Там просторнее, тише. Вам будет комфортнее отдыхать.

Комфортнее. Да, намного.

Джису моргнула. Один раз. Затем второй. Она не привыкла, чтобы её так выбирали. Обычно на неё либо не смотрели, либо смотрели сквозь. Либо, в лучшем случае, с профессиональной усталостью, как на ещё одного клиента, пассажира, человека-обязанность. — Я… — выдавила Ким. — Это бесплатно? Уголки губ Чеён дрогнули. — Да. Джису кивнула слишком быстро и резко встала, задевая рукой переднее кресло. Сердце стучало где-то в горле. Словно это не просто улучшение класса, а прыжок в сладкую неизвестность. — Тогда, да. Спасибо. Очень… спасибо. — Пожалуйста. Следуйте за мной. Чеён развернулась — плавно, по-кошачьи — и прошла по проходу. Джису следовала за ней, чувствуя, как взгляды пассажиров касается её спины. Пусть смотрят. Пусть думают, что хотят. Она переселяется. В бизнес-класс. И, возможно, в какое-то другое измерение. Там, где пахнет лавандой. Где улыбаются вот так. Главное — где есть Пак Чеён. Бизнес-класс встретил тишиной и приглушённым светом. Здесь всё было иным: воздух пах не пересушенным пластиком, как в хвосте самолёта, а чем-то прохладным, тонким, почти гостиничным — то ли кондиционер с лавандовой отдушкой, то ли остатки чьих-то нишевых парфюмов, впитавшихся в ткань кресел. Кресла напоминали уютные капсулы: широкие, обшитые серым текстилем, с подголовниками, подушками и пледами, аккуратно сложенными на подлокотнике. Окна — ближе, больше. Пространство — свободное, почти что интимное. Джису стояла растерянно, пока Чеён указывала на одно из мест у окна: — Вот здесь. Удобнее у стены — вас никто не будет тревожить. — Спасибо, — пробормотала Джису, снова ощущая, как язык не слушается, а мысли мечутся, как испуганные птицы. Ким опустилась в кресло. То было невероятно мягким, словно подстраивалось под изгибы тела. Спинка — регулируемая. Свет — индивидуальный. Столик — спрятан в подлокотник. Плед — настоящий, тёплый, не та жалкая синтетика из эконома. — Хотите что-нибудь выпить до взлёта? — спросила Пак, слегка наклонившись к ней. На секунду между ними не осталось воздуха — только лёгкий аромат лосьона, холодный блеск пуговиц на форме и глаза, в которых отражалась сама Джису. Или ей показалось? — Воды… может, — пробормотала Ким. — И, если можно что-то съедобное. Маленькое. Чеён кивнула, уверено улыбаясь. — Я что-нибудь подберу. У нас есть орехи, печенье и свежие фрукты. Пак ушла, Джису уронила голову на спинку кресла. С закрытыми глазами она попыталась отдышаться — словно не просто села в бизнес, а преодолела высоту в десять тысяч метров без капли кислорода. Ким не могла вспомнить, когда в последний раз на неё так смотрели. Не профессионально. Не снисходительно. Не мимо. А внимательно. Чеён вернулась через пару минут — и не с бутылкой воды, как ожидала Джису, а с маленьким подносом. На том стояла узкая прозрачная бутылка с минеральной водой и лимоном, хрустальная пиала с миндалём, несколько кусочков инжира и два бисквитных печенья с ореховой крошкой. — Ваше, — сказала Паа и аккуратно установила поднос на выдвижной столик. — Сладкое — для хорошего сна. — Вы всегда так заботитесь о пассажирах? — хрипло спросила Джису, глядя на инжир, словно не знала, что это. — Нет, — честно ответила Чеён. — Только о тех, кто растерян, как уставший котёнок. Мне такие особенно нравятся. Пак снова улыбнулась, на этот раз чуть как-то по-другому — словно оставляла за собой след. — Хорошего полёта, Ким Джису. И пошла дальше, растворяясь в мягком свете кабины, как ночь уходит в утро. Вода была холодной, с тонкой лимонной кислинкой. Миндаль — обжаренный, с нотками масла. Инжир — сладкий, тягучий, с крошечными зёрнышками, приятно хрустящими на зубах. Джису ела медленно, словно вкус пробуждал в ней что-то давно забытое. Не еду — заботу. Мягкую, ненавязчивую, обволакивающую, как плед, который она всё время держала в руках. Ким смотрела в иллюминатор. Самолёт уже начал движение — плавно, почти неощутимо. И впервые за много лет Джису не хотелось спать в полёте. Ей хотелось смотреть, как небо за окном становится всё глубже, и думать о том, что её ждёт впереди. Отпуск. Море. Пальцы в песке. И, возможно, стюардесса с глазами цвета поджаренного миндаля. За окном постепенно сгущалась ночь — не резкая, не давящая, а мягкая, размытая, как акварель, которую оставили на дожде. Верхняя граница горизонта еще светилась отголоском заката, но ниже, там, где уходила линия облаков, всё становилось глубоким, бархатным, сине-чёрным. Кабина погрузилась в полутьму. Свет приглушили — остались лишь редкие лампы индивидуального освещения и редкое мелькание экрана с маршрутом полёта. Большинство пассажиров уже спало, кто с повязками на глазах, кто с разметавшимися волосами, кто с раскрытым ртом и слюной, медленно ползущей по подбородку. Даже тот самый ребёнок, который два с половиной часа настойчиво и с душераздирающим нытьём требовал от матери купить ему какую-то «лабубу», наконец затих. Джису даже показалось, что она расслышала храп — тонкий, капризный, словно и во сне ребёнок продолжал обижаться на мир. Тишина была хрупкой. И приятной. В животе давно уже всё успокоилось после миндаля и инжира, а мысли — чуть замедлились. Джису захотелось встать, размяться, выйти из капсулы и сделать что-то элементарное. Простое. Живое. Ким сняла наушники, аккуратно убрала плед, поднялась и пошла по проходу. К туалетной комнате. Джису мысленно усмехнулась своей же выдумке — звучит вежливо, а по сути: к крошечному, почти вертикальному гробу с зеркалом, в котором отражается усталость. Она несла с собой зубную щётку в прозрачном футляре и маленькую пасту с мятой и эвкалиптом. Хотелось избавиться от привкуса сухого воздуха, ощущения чужих дыханий и времени, спрессованного в замкнутом пространстве. Когда Джису подошла ближе, у двери уже кто-то стоял. И это было не просто «кто-то». Это была она. В темноте самолёта белая рубашка Чеён смотрелась особенно яркой, почти светящейся. Платка на шее уже не было, волосы немного растрёпаны — один локон у виска выбился и завивался, как у школьницы, которая дремала, уткнувшись в ладонь.  Пак не сразу заметила Джису, была занята — листала что-то на планшете. Пальцы тонкие, ловкие, касались экрана с лёгкой машинальной уверенностью. Джису замерла.

Почему люди в определённые моменты начинают казаться невозможными? 

Не просто красивыми. Не просто «нравятся». А неприлично настоящими. Словно их кожа — это ткань сна, и если коснуться, ты проснёшься. Чеён подняла глаза. Улыбнулась. — Добрый вечер, снова вы, — тихо сказала она. Голос был мягким, с лёгкой хрипотцой — словно она тоже только что вынырнула из дремы. — Хотите первой? — Нет, — отрезала Джису, немного торопливо. — Я не тороплюсь. Просто захотелось размяться. И почистить зубы. Чеён чуть прищурилась, усмехнувшись уголками губ. — Вы — молодец. Зубы — это важно. — И свежесть. — Джису смущённо коснулась щёки. — После миндаля, запомнила его вкус не всю жизнь. — А я ваш взгляд, — сказала Чеён негромко. — Там, у паспортного контроля. Джису застыла. Слова ударили не резко, но точно. Как капля воды в горячее масло. — Простите, если это было… — Ким замялась, — слишком. — Нет, — сказала Чеён. — Это было честно. Я люблю, когда на меня смотрят так честно. Джису просто кивнула, не найдя даже и одного подходящего слова среди «Зачем ты мне это говоришь?» и «Как же хочется тебя». Туалет освободился — щёлкнул замок. Свет полосой вылился в проход. Чеён сделала полшага назад. — Идите. Я подожду. — Благодарю, — прошептала Джису. Но уже внутри. За дверью. Ким плеснула в лицо воду, посмотрела в зеркало. Там было, на удивление, лицо — тёмные глаза, тяжелые тени под ними, влажные губы. И лёгкая, едва заметная улыбка. Та, что появляется не потому что надо, а потому что что-то греет изнутри. Джису почистила зубы. Медленно, со вниманием к каждому. Словно стирала слой усталости, надеясь, что мимолетная радость за дверью уйдет.  Но радость так и стояла, когда Ким вышла. Спокойно. Со всё тем же планшетом в руке. — Освежились? — спросила Пак. Джису лишь кивнула. И застыла. Между ними снова возникла пауза — не из неловкости, а из чего-то другого, чего нельзя было пощупать, но что распирало воздух вокруг. Чеён не отводила взгляда. — Что? — прошептала Ким, стараясь не дышать слишком громко. — Ничего, — ответила Чеён, почти так же тихо. — Просто подумала, что вы удивительно красивая, когда не пытаетесь быть никакой. Грудь Джису чуть вздыбилась. — Это ты говоришь всем пассажирам бизнес-класса? Чеён усмехнулась, но не рассмеялась. Подошла ближе. Её рука всё ещё держала планшет, но другая свободно скользнула по стене — неуверенно, словно нащупывая якорь. — Нет. Обычно я просто предлагаю им воду и орешки. Голос был рядом. И тёплый, и холодный. Дико непонятный, контрастный и божественный. — И что ты предлагаешь мне? — спросила Джису. Ответа не последовало. Лишь взгляд. И движение. Чуть вперёд, чуть ближе, пока между телами не осталось почти ничего. Пока Джису не поняла, как оказалась крепко прижата спиной к холодному металлу стены. Дыхание Чеён невесомо скользнуло по шее. Ким вздрогнула. Всё, что казалось логичным — исчезло. Осталась только рука Чеён, что легла на талию, миндальные глаза, полные тишины и тело, словно созданное, чтобы встать близко. Слишком близко. Слишком горячо. Слишком медленно. Слишком правильно. Губы Чеён осторожно коснулись ключицы. Джису задохнулась, но не отстранилась. Ким почувствовала, как чужие зубы чуть прикусили кожу — не оставляя следа, а просто давая ей знать, что ближайшие пятнадцать минут она — её. Это «её» обжигало. Джису изо всех сил старалась не издавать звуков — горло сжималось от напряжения, плечи дрожали, бедра подавались куда-то навстречу.  Ким прикусила нижнюю губу, до боли, стараясь не выдать себя. Но тело не слушалось. Мурашки поднимались волнами — от затылка до поясницы. Год. Один год. Без прикосновений. Без тепла. Без того, чтобы кто-то дышал ей в ухо и знал, как это важно — быть аккуратной. А Чеён была именно такой. Руки Пак скользнули под худи — уверенные, тёплые, с замедленной жадностью. Никакой спешки — лишь точность. Она словно знала, где задержаться, где остановиться. Где глубоко вдохнуть, не прикасаясь. Джису задохнулась, когда ткань мягко пошла вверх, оголяя кожу живота. — Сними, — выдохнула Ким, сама не веря в свой голос. Он дрожал. Чеён кивнула едва заметно и одним движением стянула худи, словно занималась этим всю жизнь. Под ним — майка, тонкая, полупрозрачная, и под ней — Джису, хрупкая и живая, с лёгким румянцем между грудей. Чеён коснулась кончиками пальцев ребра, медленно, с нажимом. — Ты дрожишь, — шепнула Пак. — Я… просто… — Джису снова зажала губы. Тело выдало всё: сердце стучало громко, дыхание сбивалось, пальцы нащупывали пуговицы на рубашке Пак. Они поддались. Одна за другой. Холодная ткань разошлась — и Джису увидела то, что так жадно представляла с самого начала: Чеён — настоящую. С мягкой кожей, открытой линией ключиц, ароматом, в котором смешались цветы, воздух и что-то мимолётно сладкое. А ещё — божественной красоты грудь, прикрыта ненужным бордовым кружевом. — Можно? — спросила Ким, уже касаясь мягкости. Чеён ответила не словами, а движением — подалась ближе. Животы соприкоснулись, кожа к коже, ткань к ткани, дыхание к дыханию. Поцелуи были не спешными, не хищными — внимательными. Губы Чеён скользнули вниз, к шее, ниже — к ложбинке между грудей. Она не кусала. Она запоминала. Пальцы лежали на бёдрах Джису, медленно сдвигая ткань — не рвали и не требовали. Всё происходило, словно они стояли не в крошечном туалете, а в другом времени, в другом месте — в пространстве между остановкой сердца и его новым, сбившимся ритмом. Чеён опустилась на колени — медленно, без лишних слов. Джису лишь закрыла глаза и запрокинула голову. Одна рука легла на металлическую стену — холод. Другая — на волосы Чеён — огонь. Ким искренне не знала, как сдержать себя. И, может, не хотела. Стук колёс под ними, ровный гул моторов, стена у спины, шёпот зубов о кожу — всё смешалось. Джису глотала стоны всё время, как могла, стиснув зубы, вжимаясь в металл, словно в самое себя. Год. Всё её тело звенело, как струна. — Чеён, — вырвалось у неё сдавленно. — Пожалуйста.  Чеён не ответила, лишь легонько шлепнула Джису по внутренней части бедра, вынуждая опустить взгляд.  Ким была готова умереть за этот вид — Пак между её ног, с улыбкой до ушей, в одном бордовом бюстгальтере и настоящим огнем в глазах.  Чеён усмехнулась и провела ладонью по бедру — снизу вверх, от колена до резинки тонкого белого белья, оставляя за собой тепло. Пальцы чуть скользнули под ткань, но не дальше — словно нарочно, дразня.  Пак не торопилась. Она изучала. Смотрела, как дрожит Джису, как нервно сжимает пальцы на металле, как закусывает губу, словно всё это — впервые. И, возможно, так и было. Такое удовольствие женщине может предоставить только Пак Чеён и, возможно, Богиня. — Расслабься, — прошептала Чеён, обхватывая бёдра. Голос был непривычно глубоким, замедленным, словно пропитанным ароматом самой Джису. Пак скользнула языком по внутренней стороне бедра — сперва осторожно, на пробу. Губы оставляли влажные следы, дыхание — едва уловимый жар. Джису вздрогнула от одного только прикосновения носом к ткани трусиков. Те были влажными уже задавно до того, как Пак их увидела. Джису всхлипнула — от стыда, перевозбуждения и того, как нетерпеливо ждала. — Красиво, — выдохнула Чеён, не отводя взгляда. На лице не было ни капли пошлости — лишь восторг, тёплый, уважительный, словно она стояла перед алтарём и впервые увидела богиню. Чеён не стала задерживаться — стянула бельё одним движением, словно открывала желанный подарок. И тогда открылась сама Джису — уязвимая, нежная, до безумия влажная. Чеён чуть развела бёдра Ким, опираясь ладонями. Горячее дыхание коснулось чувствительной кожи — Джису подалась вперёд, словно сама тянулась к её губам и языку. Пак не спешила — провела языком вверх, клитора лишь коснулась, почти что невесомо. Джису позорно откинула голову, глухо ударившись затылком о стену, выдохнув сдавленно: — Там… да… — голос сорвался. Чеён улыбнулась уголком губ, не отрывая взгляда от лица Ким. Безумно уставшая, текущая и готовая на всё, ради удовольствия — прекрасно.  Пак облизнула собственные губы и припала к половым напротив. С языком и полной, щедрой отдачей. Чеён двигалась ритмично, тщательно, словно прислушиваясь к каждому телесному отклику.  Язык скользнул вниз — между губ — и снова вверх, разделяя их, скользя по клитору, снова и снова, глубже, медленнее, сжимая воздух между телами. Одна ладонь Пак скользнула к животу, другая — прижала бёдро ближе. Контакт был полным, плотным, Джису больше не пыталась сдерживаться. Сначала — стон.  Затем — стон с именем Чеён. А затем Ким начала дышать отрывисто, неравномерно, тело стало выгибаться навстречу, а руки буквально вдавливать несчастную стюардессу в промежность.  Пак уловила нужный ритм и не отпускала. Она ласкала клитор языком — уверенно, глубоко, с почти математической точностью и полной любовью. Иногда прикусывала его кончиком зубов — нежно, чтобы сердце пропускало удар. Иногда обвивала губами, всасывая, так, что у Джису перехватывало дыхание, и тело выгибалось от невыносимой близости к кульминации. Влажность только росла. Звук — липкий, обнажающий. Пак не стеснялась — буквально ела, пила, как нектар, словно была голодна только по Джису. Ким кончила — быстро, безумно красиво, искренне, жпдно вцепившись в волосы Чеён, прижимая ту ближе, крепче, истерично шепча, срываясь на скулеж: — Не останавливайся… ещё… Пак не остановилась. Чеён снова провела языком мягко вниз, собирая смазку, и снова к входу, снова вверх, легко прикусывая клитор, только краешком зубов — Джису затрепетала в отклике. Ещё одна волна — не такая яркая, но глубокая, как легкая дрожь земли после грозы. Чеён подняла взгляд, Джису всё ещё дышала слишком часто. Щёки горели. Губы — влажные, совсем покусанные. Ким посмотрела вниз и не смогла сдержать улыбку: Пак стояла на коленях, вся в её же смазке, распухшими от поцелуев губами и сияющим взглядом.  — Честно, — выдохнула Джису, — я никогда не думала, что кто-то может вот так.  Чеён медленно встала, руками хватаясь за узкое пространство, провела большим пальцем по щеке Ким и прошептала: — Ты вкусная, — сказала Пак тихо, почти как признание. Джису рассмеялась сквозь слёзы. — Вот это отпуск. Чеён рассмеялась в ответ тихо — бархатно. Коснулась губами её щеки, затем уголка рта — легко, словно случайно. — Думаешь, нас слышали? — прошептала Пак, пряча улыбку в шее Ким. — Пусть завидуют молча, — выдохнула Джису. Чеён поправила юбку, стряхнула с себя дрожь, провела пальцами по волосам. Джису, не торопясь, надела майку, затем худи, застегнула молнию — но при этом, как только Пак отвернулась к зеркалу, вдруг обняла её сзади, ладонями прикрыв живот. — Ещё дрожишь, — шепнула Чеён. — Хочешь воды? Или орешков? — Нет. Хочу кофе. Горький. — Или сладкий, как ты? — Не начинай. Чеён открыла дверь, мягкий свет салона ударил в глаза. Ровный гул двигателей, прохлада кондиционера, запах кофе, ткань кресел. Они вышли одна за другой.  Джису прошла первой, по проходу между кресел, чувствуя на себе взгляды — или, может, ей казалось? Все же спят. Влажность между ног всё ещё напоминала о том, что случилось. Каждый шаг был отдачей. Мышцы словно пели серенадой. Джису села на место, откинулась на спинку и сделала вид, что читает инструкцию по безопасности. Чеён лишь по-доброму усмехнулась и прошла мимо, словно ничего не было. Но, через минуту, из мелкого дрема Джису снова вытянула чужая рука на плече и цветочно-хлебный голос: — Ваш кофе и миндаль.

Как пройдет перелёт, так ты и отдохнешь на отпуске.