Мидия

Глядя прямо перед собой, сателлит-офицер Викмар чувствовал, как мигрень скапливается где-то в его затылке. Он думал: «Сейчас она вся сгруппируется там, станет маленькой шаровой молнией, пульсирующей и накапливающей мощь, затем вдруг вспыхнет и рассыплется на мелкие частицы, окутывающие всё моё естество, осядет на стенках черепной коробки, - подобным образом никотин со временем окрашивает желтоватым налётом белую плитку в доме курильщика -, примется душить меня, истязать и мучить, как она любит». И всё-таки, сегодня его мигрень была особенная. Неправильная. Вялотекущая. Он затруднялся понять, хорошо это или плохо. Может, она была миролюбивее, чем в прочие дни. Это можно было бы объяснить относительно стабильной погодой, впервые за долгое время восторжествовавшей на территории Джемрока. Может, она просто стала настолько привычна, что отныне он не улавливает, насколько головная боль в действительности сильна. Когда экзотическое растение приживается в чужой для него почве и пускает корни так глубоко, что они переплетаются с корнями давно уже обитавших здесь видов, оно тоже становится частью экосистемы. Экосистема начинает принимать его за своего. Невольно Жан опускает другие возможные «может». Часть сателлит-офицера боится, что нельзя позволять себе думать о мигрени слишком много. Она услышит. Услышит и станет впиваться в его истлевающий разум с новой, воистину разрушительной силой. Рано или поздно он не выдержит и пустит себе пулю в лоб, если ему не повезёт оказаться убитым в ходе какого-нибудь расследования. Это было бы даже мило. Героическая смерть, звучные заголовки в газетах, торжественные похороны. Начальство могло бы разжалобиться на мизерную премию для его коллег, переживших неслыханное горе. «Чтобы они их пропили, проторчали, просра-»… Жан действительно убеждён: так поступят некоторые из них. Или нет? «Он ведь у нас завязал». Офицеру кажется, что даже допускать вероятность становления лейтенанта-дважды-мать-его-ефрейтора Гаррье Дюбуа на путь истинный – значит позволять себе серьёзные просчёты. И просчитаться так сильно может только человек, полностью оторванный от общества. Далёкий от внешнего мира. Умалишённый. Наглухо ёбнутый. Или просто не понимающий, как устроен 41-ый участок и каковы на самом деле его обитатели. Он же тут пока не работал. Нет. С ним всё в порядке. Это они просчитались. Жан ошибся. Он, Жан, серьёзно проебался и что-то здорово попутал в своей собственной математической парадигме, с точки зрения которой он пытался рассматривать данный вопрос. Он даже деньги поставил на то, что Дюбуа не сможет закрыть дело о «Повешенном» без их помощи. Жан должен всему подразделению. Все они что-то понимают. А Жан – нет. Мужчина опускает усталые глаза, болезненно щурясь от света люминесцентных ламп, на стол. Чистый, незахламлённый стол. Жюдит выскребла и выдраила его. И вот он сияет, словно статуя Филлипа III Расточительного, с которой удосужились наконец-то счистить голубиный помёт. Множественные следы от пролитого кофе с сиропом «амаретто». От чая. От кетчупа и горчицы. От «Красного командора». Смятые бумажки, пылящиеся в углу стола, старые отчёты. На оборотах - психоделичные рисунки. Обгрызенный карандаш. Салфетки, в которые он шумно сморкался. Иногда он сидел здесь и рыдал, с раскрасневшейся, обрюзгшей от бесконечных попоек рожей. Раньше они вскакивали с мест, как заведённые, и пытались поговорить с ним об этом, но последний месяц – только молчали. Пытались не обращать внимания. Он и ночевал иногда в участке, не желая возвращаться в квартиру, где из каждой тени на него смотрели духи прошлого. Но они находили его и здесь. Его голоса. Он таращился в никуда остекленевшим взглядом мёртвой рыбы, еле слышно бормотал себе под нос. Он серьёзно думал, что никто этого не замечает? Дюбуа притаскивал сюда какой-то хлам, связанный с Дорой: ему мешал всё это выбросить его вечно воспалённый инфантилизм. Оставленные ей впопыхах резинки для волос, погнутые шпильки. Пробник духов, которыми она когда-то пользовалась. Всё это дерьмо, оставленное Гарри. Жюдит убиралась долго. Хотела успеть до их приезда. Она сделала это по доброте душевной. Рядом – ещё один чистый стол. С ним женщине не пришлось так возиться; там она только слегка протёрла пыль. Она купила ему кактус и настольный календарь с местом для заметок, ведь это поможет помнить о планах, ёбаный, нахуй, в рот, в качестве своеобразного приветственного подарка для их заблудшего сына. Сорока четырёх лет от роду. Конечно, его нужно поприветствовать, - ведь он едва ли помнит, как выглядит участок, где он проработал половину своей никчёмной жизни, и ему всё это будет в новинку. И его нужно «подбодрить, Жан, он ведь правда старается, Жан, нужно пойти ему навстречу, мы должны…»- Опять. Гарри решено было передвинуть. На место Ги Беви. Всё равно никто не захотел бы его занимать. Кроме Гарри. Гарри же, блять, не вспомнил, кто он. Он вообще ничего не вспомнил. Вот его и турнули подальше от стола сателлит-офицера Викмара, с которым они ранее сидели напротив. Как и положено напарникам. Он ничего им не скажет: он ведь, сука, не помнит, который стол – его. Поэтому его место займёт лейтенант Ким Кицураги, чтобы обстановка была менее напряжённой. «А может, и более». Жан сам это предложил. Зря. Есть два типа одиночества. Первый – это то одиночество, которым заболеваешь от отсутствия рядом людей. Такое одиночество происходит по разным причинам: может, сегодня ваши друзья слишком заняты, чтобы составить вам компанию; может, ваш партнёр уехал в командировку; а может, у вас и вовсе нет друзей или партнёра, потому что вы озабочены в первую очередь учёбой или движением по карьерной лестнице, и на социум у вас попросту не хватает времени и сил. Может, вы потеряли своих близких, но продолжаете двигаться дальше. От такого одиночества бывает больно, конечно, и боль может быть разной степени интенсивности: у кого-то лишь едва ощутимо сосёт под ложечкой, кто-то ночами в подушку рыдает, - всякое бывает. Однако им, этим чувством, можно и наслаждаться, если захотеть. Можно и не видеть в нём проблемы вовсе. Оно ни капельки не смертельно. Но есть другой тип одиночества, совершенно не похожий на первый. Осознаёшь, что испытываешь именно такое одиночество, всегда случайно: точно также человек, из любопытства или от скуки праздной ощупывающий свой живот, вдруг натыкается на уплотнение, являющее собой застаревшую опухоль. Оно – как космическое пространство, в котором растворяется личность. Или как личность, в которой содержится это самое космическое пространство. Что-то ненасытное, незыблемое и гигантское, как какое-то древнее ильдемаратское божество. Ему можно скармливать дары до настоящего одурения: пищу, наркотики, алкоголь, людей, искусство, — это бестолку. Если это божество захочет, чтобы кара настигла вас, его гнев обязательно вас найдёт. В самой грязной ночлежке, в самом тёмном переулке, в болоте, в пригородном кафе, на концерте, на выступлении политического лидера, в колледже – ему это совершенно не важно. Вы просто вдруг ощутите, как голова у вас кружится, а всё тело мерно подрагивает, и лёгкая тошнота поднимается к горлу. И вы скажете себе: «Вот». Элизиум не схлопнется, незримая рука не толкнёт вас в Серость, вы не начнёте гореть заживо. Ничего такого с вами не случится. Но цвета сделаются блеклыми, а картинка перед глазами подёрнется рябью, как вода. И жизнь перестанет казаться жизнью, и, тем более, вашей. И где-то у вас в организме появится второй желудок, – это ненасытное жерло вулкана, это шальное Божество. Оно будет повелевать вами, как марионеткой, и вы пойдёте на его зов. Вы будете ощущать свободу и лёгкость лишь в те редкие моменты, когда забываете об этом паразите внутри себя. А забывается такое ужасно редко. Наличие у человека подобной болезни, - а Жан убеждён, что это ни что иное, как болезнь -, толкает нас на разные безумства. Ими мы тоже пытаемся накормить назойливый дух. Здоровому человеку не понять того, в чьём животе разверзлась смертельная тоска, и потому больные держатся вместе. Жан знал, что Гарри болен. Конечно, его некогда лучший друг сам повинен в развитии у себя данного недуга. Но когда болезнь окрепла и слилась с человеком в единое целое, винить его – уже поздно. Жан думает: «Обвинять человека в его грехах, которые он крепко-накрепко позабыл – всё равно, что судить книгу по обложке, которую кто-то изорвал до неузнаваемости». Гаррье Дюбуа мёртв. В некотором роде. Его прошлое. Оно – мертво. И это даёт ему шанс на исцеление. Жан тоже болен. Велика вероятность, что он заразился в следствии частого контакта с источником инфекции. Болен тем же заболеванием, и опухоль давно дала метастазы. Но Жан ничего не забывает, и потому шанса на новую жизнь у него в запасе не имеется. Мужчина переводит взгляд на дно стакана и пялится на него так долго, будто оно должно каким-то образом помочь ему выбраться из той затруднительной ситуации, в которую он собственноручного себя загнал, приняв некогда решение заделаться местным спасателем и путеводной звездой для неблагодарных страждущих. И он правда старался освещать Гарри путь. Насколько это было в его силах. Жан – не Долорес Деи, и лёгкие у него не светятся. Если подумать всерьёз, его лёгкие, наверное, черны от никотина, и едва ли справляются с гонением туда-сюда воздуха и углекислого газа. Светоч из Жана, с такими-то лёгкими, вышел бы так себе. Офицер сидит в опустевшем участке, и только сейчас начинает понимать, насколько удушающей ему кажется стоящая здесь тишина. Подливая себе виски, он невольно усмехается, и его невесёлый, хриплый смех пронзает собой воздух. Сияющая в лучах собственной невинности, Долорес Деи стала символом непорочности и красоты, будущего, в котором всё обязательно станет лучше. Она смотрела так далеко, что они не могли считать её человеком. Не могли считать её кем-то, способным на типичные человеческие ошибки. Конечно, они пошли за ней. Она была столь совершенна, что вызвала массовое помешательство и стала жертвой собственной славы. Одна за другой, восемь пуль пронзали её тонкий стан: будто убийца желал удостовериться, что она больше не будет светиться и источать божественное тепло. Изъеденное оспинами лицо Жана-Герона Викмара не смотрелось бы на иконах и витражах столь же выгодно, как лик прекрасной молодой женщины. И он, конечно, не способен вести их вперёд через тёмный лес страхов, пороков и слабостей. Человеческая природа, во власти которой находится офицер, не позволила бы ему сделать шаг. В его лёгких такая беспросветная темнота, что вера, за счёт которой, должно быть, и воссияла Долорес, в них не поместится. Его опухоль. Тератома, сотканная из дней давно минувшего прошлого. Пепел от сигареты падает на мятый лист с каким-то рапортом, и Жан даже не пытается его стряхнуть. Наверное, Викмар всегда переоценивал своё влияние на жизнь Дюбуа. Да и на жизни других людей, раз уж на то пошло. Виноват ли он в том, что не смог помочь ему? Виноват ли он в том, что, в конечном итоге, прекратил попытки? Виноват ли он в том, что кто-то другой взялся за это вместо него? «У этого «кого-то» получается просто потрясающе». Сателлит-офицер вновь наполняет стакан, думая о том, как легко его тонкое стекло можно расколоть. Одним ударом. Как легко расколоться самому — достаточно одного слова от Гарри, одного взгляда, в котором нет даже тени узнавания. Он представляет, как его рёбра трескаются под этим взглядом, как всё, что он держал внутри, вываливается наружу, подобно мусору из лопнувшего мешка. «Ким, кто это»? В тот момент какая-то часть его хотела услышать ответ на этот вопрос. «И правда, мать его. Кто я такой, Кицураги»? Жан подходит к окну, пытаясь прекратить прокручивать в голове ненавистный диалог. Закатное солнце заливает Джемрок багрянцем, как будто кто-то разлил «Красного командора» по небу, и оно растекается, тяжёлое и липкое, как его мысли. Улица за стеклом гудит — крики чаек, далёкий рёв моторов, чей-то пьяный смех. Он щурится, и в этом свете, в этом шуме, ему на миг кажется, что он видит Гарри — не того, которому суждено отныне сидеть за другим столом, а старого Гарри, с его дурацкой, навеки прилипшей к лицу гримасой, с сигаретой, зажатой в зубах. Того, что ещё помнил их шутки, бессонные ночи совместной сверхурочной работы, их ссоры. Жан моргает, и мираж исчезает, оставляя только пустоту. Его второй желудок, тот самый, ненасытный, отзывается болезненными спазмами. Человек в зелёной куртке курит за окном. Кто-то из рабочих с ближайшей стоянки. Они даже не похожи. Офицер сжимает стакан, и стекло холодит пальцы, напоминая, что он ещё жив. Он стоит здесь, неспособный повлиять на что-либо. Он знает, что где-то там, вдалеке, на заброшенном здании закрытого строительного проекта «Гранд Курон», возвышается мурал нового мира. Закрывая глаза, Жан видит перед собой надпись: «НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ ВОЗМОЖНА, НО ТОЛЬКО В НОВОМ МИРЕ И ДЛЯ НОВЫХ ЛЮДЕЙ ДЛЯ НАС СЛИШКОМ ПОЗДНО УНИЧТОЖИМ СРЕДНИЙ КЛАСС». Сателлит-офицеру не стоило настаивать на том, чтобы где-то в городе осталось вечное напоминание о его собственной слабости. Если бы он мог отмотать время назад, он выбрал бы вариант «А». Но, как говорится, уже слишком поздно. Чайки парят так низко, что едва не врезаются в крыши гаражей. Изредка они пикируют и бросаются на землю, замечая возле мусорного контейнера аппетитные объедки или крыс, снующих здесь по вечерам. Жан думает: «Мне кажется, любому человеку иногда хочется почувствовать себя мидией, которую птица выволокла на берег моря, чей панцирь разбили о камни, чьи внутренности распотрошили клювом, чьё тело оставили бесформенной массой догнивать под палящим солнцем. Любой однажды доходит до точки, когда хочется не только стать уязвимым перед кем-то, но и быть уязвлённым». Гарри — чайка, что выволокла его из зоны комфорта, а затем, наигравшись, бросила на камни. Не со зла, нет, просто такова его природа — крушить, ломать, оставлять за собой хаос. Его прозвали открывашкой, - ему всегда так здорово удавалось втереться людям в доверие и выудить из них нужную информацию. Когда-то это было смешно. На улице начинается ливень, и сателлит-офицер Викмар решает, что ехать домой уже бессмысленно. Поспать жалкие три часа он вполне сможет и здесь. Он уже делал это раньше. В дни, когда Дюбуа не являлся на работу. В дни, когда депрессия становилась настолько невыносимой, что он банально боялся оставаться наедине со своими мыслями, предпочитая вместо этого поработать лишнего. В какой-то момент Жан замечает, что он смеётся. Тихо, надрывно. Будто шёпотом. Глаза болят от перенапряжения. Под веки словно насыпали песка. Мигрень, как и следовало ожидать, в купе с алкоголем только усиливается. Лицевые нервы подрагивают. Ком в горле мешает ему ровно дышать. Или это чёрная дыра, разверзшаяся у него под рёбрами. Прожорливое божество, голодное до человеческих страданий. Жаждущее крови. Предвестник хаоса. Рушащий города, ломающий кости. Чайка, оставившая его умирать. Даже не соблаговолившая его добить. И Жан, сидя за чистым, едва ли не выскобленным столом, тихо скулит, пряча лицо в рукав. Он почти хочет, чтобы этот хаос его доконал.