Все мы гости.

Дверь закрылась не с глухим щелчком, а с таким звуком, будто плоть пролезла сквозь узкую раму и застряла — вязко, с натужным прерывистым вдохом. Внутри стало тише. Даже слишком. Будто дом, теперь забитый людьми, на мгновение затаил дыхание, не зная, выдержит ли. Дом Владимира стоял на окраине, в распухшей тени полуденного солнца, как гниющее тело, упрямо сдерживающее разложение. Внешне — обыкновенный: облупленные стены, решётки на окнах, резной крест на дверном косяке. Внутри — другое. Жар уже давно перестал быть внешним фактором. Он стал внутренним. Он в полах, в стекле, в головах. Пол скрипел под ногами Сергея, который первый пересёк прихожую, распахнув руки, как будто хотел обнять пустое пространство. Пахло табачным пеплом, пылью и тем, что когда-то было деревом. В углу за печкой сидел Владимир, не поднимая глаз. Он курил — густо, жадно, будто дым мог вытравить нечто изнутри него самого. Его двустволка лежала у ноги, как верная, но тяжёлая собака, уже пережившая хозяина. Тамара вошла следом. Она дрожала, как проволока на ветру, и на миг показалось, что у неё нет теней — как будто она не настоящая. За ней, плотно прижавшись к стене, вошёл Валентин. Он окинул комнату взглядом врача, который уже знает диагноз, но ещё не решился его озвучить. Его халат был распахнут, в кармане что-то поблёскивало — металлическое, опасное, хирургическое. Левый глаз щурился, двойной зрачок в нём сверкал чужим, разделённым светом. Позади шёл Евгений — в своём тяжёлом пальто, будто в панцире. Его шарф прилип к шее, на губах — тонкая линия, не улыбка, не страх. Он осмотрел потолок с тихим, почти презрительным вдохом. Слишком низко. Слишком близко. Слишком живо. Сергей, уронив тапок, чертыхнулся и обернулся к остальным: — Ну что, господа... веселье начинается. Добро пожаловать в грёбаный инкубатор. Надеюсь, никто не принес с собой «гостя», — он посмотрел на Юрия. Тот стоял у входа, как часовой. Борода мокрая от пота, глаза — чёрные колодцы, застывшие на лице без намёка на покой. — Я никого не впускал. Все, кто здесь, уже внутри. — Голос его был тих, но в нём звучала смертельная ясность. — А теперь, если кто дёрнется к моему рюкзаку — я прострелю колено. Одно. Проверено, хватает. Татьяна, вдова, появилась последней. Тихо, как призрак. В её глазах отражались лица всех присутствующих — не выражение, а просто отражение, как будто она запоминала: кто здесь, кто ещё жив. Она подошла к Владимиру, склонилась, и он не отпрянул. Только затушил сигарету об край подоконника. — Здесь нас никто не найдёт. Пока. — сказал он. — Или найдёт. Но уже не мы. — добавил Геннадий, босиком шлёпая по доскам, с глазами, будто вывернутыми наизнанку. Он прижал ладонь к груди. — Солнце смотрит. Оно не прощает. Комната дышала. Люди в ней — нет. В доме стало жарко, как в топке. Кто-то пытался открыть окно — оно не поддавалось. Пот капал с подбородков, испарина выцветала на спинах. И тогда впервые возникло это ощущение: будто кто-то в доме есть ещё. Не из них. Не человек. Оно не двигалось. Оно слушало. — Пить хочу… — простонала Тамара, присев у стены. — А если я… если я вдруг… если я это… пожалуйста, просто не делайте больно… Сергей выругался. Валентин подошёл к ней, снял с пояса флягу, молча подал. Вдова взглянула на него через плечо, лицо её застыло — она заметила, как отражение его зрачка дёрнулось… или показалось? Соблазнительница подошла к Евгению и облизнула пересохшие губы. — Жарко, да? Пальтишко не мешает? — её голос звучал, как шелест простыни на мёртвом теле. Евгений взглянул на неё с равнодушием чучела. — Не мне. — ответил он. Юрий снял фланель, остался в чёрной рубашке. Его руки — исцарапанные, в корках. Возможно, его когтистые сны мешали спать по ночам. Он выдохнул. — Предлагаю следующее. Пять часов. Без выходов. Без проверок. Только наблюдение. Если кто-то проявится — решаем. На месте. Без суда. — А если никто не проявится? — спросила Соблазнительница. Юрий посмотрел на неё, и его зрачки, кажется, стали чуть шире. — Значит, кто-то играет слишком хорошо. Снаружи — солнце било в окно, словно оно было живым, как будто пыталось проломить стекло не теплом, а ненавистью. Внутри — запах кожи, страха, перегретого металла и чего-то ещё. Чужого. Запаха, который раньше не замечали. Как от несвежей рыбы. Или утонувшего. Или рождающегося. И Владимир наконец сказал: — Добро пожаловать. Мы здесь надолго.