Все мы гости.

Утро в доме Владимира начиналось не с света, а с звука: сперва — редкий щелчок рассыхающейся доски под потолком, потом — приглушённый стук посуды где-то в глубине кухни, хриплый кашель из коридора, и уже после — шорох шагов, осторожных, будто каждый боялся потревожить другого. Солнца не было видно: плотные шторы держали его за стенами, и всё же жар просачивался внутрь, делая воздух тяжёлым, медленным, как густой сироп. Евгений проснулся прежде остальных. Встал без лишних звуков, поправил шарф, словно это был не жест привычки, а маленький оберег, и пошёл в кухню к импровизированной оградке. Картон и фанера за ночь впитали запахи дома — табак, пыль, металл старой воды — и теперь пахли будто чужой клеткой в заброшенном питомнике. Котёнок лежал клубком. На первый взгляд — тот же, что вечером. Только глаза, когда он лениво приоткрыл веки, блеснули слишком тёмным янтарём, как будто под зрачком была ещё одна тень. Впрочем, стоило котёнку моргнуть, и всё стало обычным: круглые зрачки, невинная влажность носа, тихое «мрр», которое больше чувствовалось пальцами, чем слышалось. Евгений присел, провёл тыльной стороной ладони по голове зверька — шерсть оказалась более гладкой, чем вчера, как будто кто-то за ночь тщательно вычёсывал колтуны. Он отметил это как приятную мелочь и тут же забыл. Рядом, в кружке, оставшейся с ночи, воды стало меньше. На поверхности тонко переливался радужный ободок — Евгений списал это на пыль и остатки жира со стола. Сдвинул кружку и, не глядя, машинально провёл пальцем по столешнице — на коже осталась прохладная, почти маслянистая полоска, быстро исчезнувшая, как испарина. — Доброе, — сказал он негромко, будто котёнок мог ответить. Тот привстал, вытянулся, выгнул спинку — но изгиб получился на долю секунды слишком острым, «ломаным», словно позвоночник вспоминал, как складываться правильно. Евгений прищурился, а затем отвернулся к шкафу: обещал кормить — значит, надо кормить. Из кладовки он выудил банку тушёнки, поморщился от запаха и выдавил на блюдечко маленький, с ноготь, кусочек вместе с желе. Поставил внутрь оградки. Котёнок подступил не сразу: сперва ткнулся носом под фанеру у угла — там, где наслоение картона оставляло крошечную щель. Вдохнул слишком внимательно, слишком «осмысленно». Потом всё-таки перешёл к еде. Он ел молча. Не чавкал и не спешил — будто рассматривал пищу языком, прежде чем решить, что с ней делать. Когда лизнул, язык показался суховатым, почти без шероховатости, и на миг прилип к мясу как пластинка. Евгений не заметил: он наполнял свежей водой другую кружку, подсчитывая в уме, на сколько банок хватит и кто первый начнёт возмущаться «еды на кота не жалко». В дверях кухни появился Сергей. Глаза опухшие, нос красный. — Я же блядь говорил… — Он чихнул, отогнул ворот футболки. — Пусть только не подбирается ко мне, — добавил уже тише, скорее по привычке. — Не подберётся, — сказал Евгений, не оборачиваясь. Поставил кружку внутрь и привычным движением погладил котёнка между ушами. Под пальцами — неожиданная прохлада, как у камня в тени. Он замер на долю секунды, прижал ладонь крепче; через миг тепло вернулось, «как положено». Сергей прошёл к раковине, открыл кран: из него вытекло немного рыжей воды с ржавым привкусом. Он скривился, плеснул на лицо и ещё раз оглянулся на оградку. — И чего ты в нём нашёл? — пробурчал он. — Он тише вас, — ответил Евгений. — И честнее. — Честнее, — передразнил Сергей, но спорить не стал. Тамара заглянула следом, стиснув пальцами край косяка. Увидела котёнка — и растаяла, как свечной огарок. Осторожно протянула палец через картон; зверёк понюхал, провёл носом и — лизнул. Тамара вздрогнула. — Ой… холодный. — Он и сам замёрз, — мягко сказал Евгений. — Ничего, согреется. Тамара кивнула, отступила на шаг. В коридоре прошаркал Валентин. Остановился, приблизился — не как любопытный, а как врач к двери операционной. — Интересный, — произнёс он, разглядывая лапы сквозь щёлку. — Подушечки… хм. Как у полидакта, но… — Он не договорил, губы сложились в спокойную складку, взгляд скользнул к Евгению. — Крепкий будет. И пейте воду из бутылок, кран ржавой отдаёт. Евгений кивнул. Когда Валентин отошёл, он всё же присмотрелся к следам на столешнице: влажные отпечатки лап уходили от кружки к фанере. В каждом — по пять маленьких «бобов» подушечек, как и положено. В двух — на миг мелькнуло шестое, призрачное, словно смазалось. Он провёл пальцем — отпечаток растаял в блеске, как будто его никогда и не было. «Мокро лапой махнул», — решил Евгений. — Без угроз в моём доме, — напомнил Владимир из прихожей, не заходя. Голос его звучал как рубанок по сухой доске. Он прошёл мимо, к окну, поднял край шторы на два пальца — проверить белёсую ярость за стеклом — и тут же опустил, перекрестился автоматически, не глядя. — Это не угроза, — буркнул Сергей из раковины. — Это чихи. — Чихи тоже убивают нервы, — сухо сказал Владимир. Но ругаться не стал. Геннадий пришёл последним, босиком, с волосами, слипшимися у затылка, будто он спал на мокрой тряпке. Встал напротив оградки, склонил голову набок, как птица, и прошептал: — И от малого семени бывает великий всход… Смотри-ка, как жрёт. Правильно, на силы накапливает. Солнце всех поставит по местам, а ему — и вовсе благодать… — Он улыбнулся своей беззубой улыбкой. — Святой зверь. — Отойди, — сказал Владимир, не повышая голоса. Геннадий послушно попятился, но глаза его ещё секунду держали котёнка, как сучок держит колючку. Евгений тем временем поправил фанеру — та едва слышно скрипнула. Котёнок поднял голову. В этот миг, пока все отвлеклись на Геннадия, под подбородком зверька, на шее, словно дрогнула тончайшая складка — внезапная щель размером с ноготь; из неё вышел крохотный, почти неслышимый вдох. Тут же кожа сомкнулась, шерсть легла ровно, как вода после камня. Евгений повернулся — и увидел только обычную зевоту с мелкими клыками. — Ешь, — сказал он машинально и потянулся за блюдцем. На пальце осталась почти невесомая нить — прозрачная, как вытянутая паутина, тянучая, тёплая. Он с трудом стряхнул её краем салфетки; нить исчезла, оставив на бумаге тусклый, как оплавленный, след. «Желе из банки», — объяснил он себе, откладывая салфетку в сторону. — Я в комнату, — сообщил Сергей, потирая переносицу. — Если он ночью суетиться начнёт — клянусь, выкину в коридор. — Не начнёт, — отозвался Евгений. Сергей ушёл, ворча. Тамара забрала своё «ой какой лапочка» с собой, растворилась в коридоре. Геннадий насвистывал фальшиво, пока Владимир не глянул на него — тогда насвистывание захлебнулось. Остались Евгений и Валентин. Старик задержался на пороге, будто забыл, зачем заходил, и только потом сказал: — Если будет рвать — дай воды, чуть соли. И смотри… — он пожал плечами, неудачно улыбнулся. — Смотри, как он дышит. У маленьких частый ритм, но ровный. — Ровный, — подтвердил Евгений, хотя только что заметил, что пульс у котёнка отзывается не только под ребрами — будто бы ещё где-то, глубже, с другим размером. Когда все разошлись, кухня снова стала тихой. Котёнок доел, провёл лапкой по морде, тщательно, почти скрупулёзно, вылизал когти — слишком внимательно для зверька, впервые попавшего в тепло — и улёгся у фанерной стенки. Его тень на линолеуме легла рядом и задержалась на долю вздоха дольше, чем стоило бы, догоняя тело, как эхо догоняет слово в пустом зале. Потом совпала, сделала вид, что всегда была такой. Евгений поднялся, убрал банку, протёр стол там, где остались влажные полукруги от маленьких лап. Он не заметил тончайшей линии под блюдцем — капиллярного узора, похожего на прожилки листа, — да и кто бы заметил, если в доме явственно пахло чужими страхами, горячим деревом и новыми ссорами. — Доживём до вечера, — сказал он котёнку на прощание, уже уходя из кухни. — А дальше — видно будет. Котёнок не ответил. Только тонко, почти неслышно, «продышался» второй раз тем местом, которого у котят не бывает, и затих, закрыв глаз — один на долю секунды раньше другого. Дом тянул на себя привычный утренний день: кто-то делил на всех остатки крупы, кто-то спорил о новостях КЧС, кто-то курил в щёлку окна. Всё выглядело как обычно — настолько «как обычно», насколько мог выглядеть день в доме, где солнце готово сжечь мир. И лишь в углу, за картонной оградкой, тихо росло что-то, что училось быть котёнком лучше любого котёнка. Пока его не зовут по имени, подражать легче. Гостиная у Владимира дышала тёплой усталостью: низкий потолок вдавливался в макушки, лампа под абажуром сипло потрескивала, и от неё тянулся жёлтый, липкий свет, в котором всё казалось ближе, чем есть. В углу — крест на потемневшей стене, рядом — ружейный чехол, аккуратно прислонённый к шкафу. На столике — четыре чашки, у двух — следы от губ, у остальных — только остывший чайный кругляш на дне. Деревянный пол похрустывал так, будто помнил все споры, прошедшие по нему. Сидели каждый по-своему, и это «по-своему» выдавало больше, чем слова. Владимир — в кресле у стены, чуть наискось ко всем; ладонь на подлокотнике, другая — неподалёку от ружья. Ему не нужно было говорить, чтобы напомнить о правилах. Сергей растянулся на табурете боком, длинные ноги выставил вперёд, пяткой задев коврик; взгляд тяжёлый, но не злой — скорее усталый и колкий. Тамара прижалась к дивану с краю, пальцы переплела так крепко, что побелели костяшки; глазами ловила чужие движения, как мышь ловит тень. Татьяна сидела на стуле, чуть отвернувшись от света; под глазами синие карманы, в уголке губ — выцветшее раздражение. Валентин держал кружку двумя руками, словно грел ими ладони, и время от времени смотрел на каждого, как врач на очередного пациента: мягко, отстранённо, заметно. Геннадий устроился на коврике у стены, босые пятки под себя, тихо шепча что-то, то ли молитву, то ли обрывок самодельной проповеди. Юрий — широко, уверенно, будто он тут самый плотный предмет; локти на коленях, подбородок вперёд, глаза из-под густых бровей — в упор, в каждого по очереди. Евгений — ближе всех к окну, под где низкий карниз обрезал свет; пальто на нём смотрелось лишним и упрямым, шарф — как замок на горле. Он слушал, но не участвовал, взгляд скользил по потолочным трещинам, как по карте местности, которой лучше бы не видеть. Тишина распалась на мелочи: кто-то кашлянул, кто-то переставил чашку, кто-то втянул воздух, будто в доме пахло не деревом и чаем, а грозой. И тут — лёгкая, почти неслышная поступь по полу. Сначала — один тихий «тюк», потом второй, третий. В проём из коридора, оглядываясь по-кошачьи осторожно, шагнул серо-дымчатый котёнок: чистая мордочка-уголок, белые «носочки» на лапах, хвост трубой. Он нюхнул воздух, как будто сверялся с картой запахов, и направился в сторону стола — туда, где прятались крошки и остаток молочного запаха в кружке. — Я его закрывал, — тихо, больше себе, сказал Евгений, приподнимаясь. — Видимо, подкоп сделал. — Говорил же… — Сергей поморщился и невольно потёр переносицу. — Ладно, только не ко мне. Тамара выдохнула с облегчением: живой, значит, всё в порядке. Валентин бросил короткий взгляд — привычный, медицинский, — отметил ровный шаг, прямую спину. Юрий скосил глаза вниз, когда котёнок прошёл мимо его ботинка. Тот шевельнул носом, собирая чужой запах с кожи, задержался на полсекунды — и именно эта пауза, эта доверчивая близость, будто щёлкнула что-то в Юрии. Его губы дёрнулись в нехорошем подобии улыбки. — Пошёл вон, — процедил он. Котёнок не понял. Сделал ещё шаг. И тогда Юрий, не поднимаясь, откинул ногу в сторону и коротко, зло пнул — носком, упруго, без размаха, как пинают надоедливую вещь. Маленькое тельце описало дугу, мягко стукнулось о ножку стола и сползло на ковёр. Раздался тонкий писк — не громкий, скорее обиженный, как вскрик от холодной воды. — Эй! — голос Евгения разрезал воздух мгновенно. Он уже стоял, уже шагал — так быстро, что стул едва не опрокинулся. В эти два шага уложилась вся его закрытая, ледяная жизнь, которая вдруг треснула. Он опустился на колени к котёнку, ладонь — осторожно под грудь, другая — прикрыла голову. — Тише, тише… Котёнок дрожал. Сердце билось часто-часто — ровно настолько, насколько бьются маленькие сердца; и всё же под пальцами Евгения на миг отозвался другой, странный ритм — глубже, как отголосок. На глаз — цел; только усы дрожат, дыхание сбито. Он прижал комочек к себе, и тот, будто вспомнив, что у него есть голос, протянул жалобное «мяу», но быстро стих. — Ты что творишь, а? — Евгений поднял голову, и его голос был тихим и холодным. В вертикальных зрачках вспыхнуло что-то стальное. — Я тебя просил… — Не ты мне тут проситель, — оборвал Юрий, откинувшись на спинку. — Сказано было: не води зверьё. Нечего под ногами путаться. — Ещё раз тронешь — я… — Евгений запнулся. Где-то сбоку рикошетом ударили слова Владимира: «Без угроз в моём доме». Он сглотнул и, почти не изменив интонации, проговорил: — Ты больше его не тронешь. Точка. Сергей уже поднялся. Сначала — рефлекс, потом — выбор. Он шагнул между ними, длинной ладонью выставил open-hand к Юрию — не касаясь, но очерчивая невидимую границу. — Всё, хорош, — твёрдо сказал он, без насмешки, без нервного смешка. — На котах свою злость отрабатывать — много ума не надо. Юрий медленно повернул к нему лицо. — Отойди. — Нет, — так же спокойно ответил Сергей. — Откатил тапок — и хватит. Ещё раз дернёшься — получишь уже от меня. Без «гостей», без разговоров. Понял? Лампа под потолком хрустнула и вспыхнула ярче, будто подпрыгнула от его голоса. В углу Владимир едва заметно кивнул — не Сергею даже, самому себе: порядок держится, пока кто-то встаёт между. — Я в какоц раз повторяю? Без угроз в моём доме, — повторил он вслух уже для всех. Глухо, как выстрел в подушку. — Это не угроза, — не отводя взгляда от Юрия, сказал Сергей. — Это правило. Ты знаешь его не хуже меня. Тамара вскрикнула, но сдержанно, прикрывая рот ладонью: у неё всегда так, когда удар — даже словом — приходится на что-то маленькое и беззащитное. Татьяна бросила в Юрия тяжелый взгляд, в котором было слишком много пережитых ударов, чтобы в нём оставалось место для объяснений. Валентин уже подался вперёд: — Дай на секунду, — попросил он Евгения и, получив короткий кивок, на ощупь, опытно провёл пальцами по рёбрам котёнка, по лапкам, заглянул в глаза. — Переломов нет, реакция есть. Дыхание… — он вслушался, — ровное. Наблюдать. — Святой знак, — пробормотал Геннадий, улыбаясь своей щербатой улыбкой. — Кто слабых обижает — на свету сгорит. Солнце рассудит. — Рассудит я, если ещё раз… — начал было Юрий, но встретил взгляд Владимира — тяжёлый, без тени уступки. — Сказал же, — бросил хозяин. — Хватит. И зверьё не трогаем. Здесь и так все на нервах. Евгений медленно поднялся, прижимая котёнка к груди. На секунду кожа у него под пальтОм будто вздрогнула — то ли от ярости, то ли от того, что комочек под ладонью дышал слишком ровно для только что пнутого животного. Он посмотрел на Юрия — прямо, не мигая. — Ты его боишься, да? — сказал он неожиданно тихо. — Маленького. — Я не боюсь, я порядок навожу, — отрубил Юрий. — Порядок, — повторил Евгений так, будто это слово имело другой, чужой привкус. — Запомню, как он у тебя выглядит. Сергей боком чуть подвинулся, всё ещё закрывая Евгения от возможного рывка. В нём не было прежней язвительности; лицо устало, голос ровный: — Сядь, Юра. Выпей воды. Отойди от ребёнка и кота. Вернёмся к делам, из-за которых мы вообще в одном доме. Юрий ещё держал паузу — длинную, демонстративную. Потом отвёл взгляд, с шумом втянул воздух и откинулся на спинку стула, скрипнув деревом. — Делайте что хотите, — сказал он, — только не под ноги. Евгений опустил глаза на котёнка. Тот уже не дрожал. В янтарных зрачках на миг мелькнула слишком плотная тень — как будто в глубине глаза кто-то другой моргнул раньше него. Евгений шевельнул пальцами, прикрыв это движение, и шепнул: — Тише. Тут и так дураков хватает. — Дай сюда коробку, — сказал Сергей, не глядя на Евгения, но уже тише, примирительно. — Поставим под стол. Чтобы никому в пятки не лез. — Сам поставлю, — отозвался Евгений. В его голосе ещё слышался лёд, но слова были спокойные. Он присел, устроил котёнка в картонный домик, подвигал так, чтобы щель смотрела в свет, а не на ноги. Котёнок улёгся мгновенно — как будто падения не было. Только, когда Евгений отнял ладонь, на шерсти у горла на секунду разошлась тончайшая складка — почти невидимая — и тут же сомкнулась, как вода после камня. Никто этого не заметил; даже Евгений, потому что следил за Юрием. — По местам, — сказал Владимир, поднимаясь. — И язык держим короче ног. Всем. Гостиная снова наполнилась звуками мелких движений. На поверхности — мир, порядок, люди на стульях. Под ним — напряжение, как проволока под ковром. И лишь в коробке у ножки стола кто-то дышал слишком ровно, слишком правильно для обычного котёнка, и в этом дыхании было что-то похожее на счёт. Как будто он терпеливо ждал, когда люди в этой комнате снова повернутся друг к другу спиной. Гостиная дышала тяжёлым воздухом, пропитанным дымом сигарет и запахом старых досок. Все сидели кто где: кто на диване, кто в креслах, кто на полу — но никто не чувствовал себя в безопасности. Тишина была зыбкой, напряжённой, словно тлеющая искра в сухой траве, готовая разгореться в пожар от малейшего движения. После вспышки с котёнком напряжение не развеялось. Наоборот — оно висело в воздухе, едва не душило. Евгений сидел на краю дивана, руки его были сжаты в кулаки так сильно, что суставы побелели. Его тёмные глаза с вертикальными зрачками по-прежнему метали искры в сторону Юрия, хотя сам он молчал, лишь нервно проводя ладонью по шерсти котёнка, которого усадил рядом. Сергей, растянувшийся в кресле, молча наблюдал за ним. Его длинные пальцы барабанили по подлокотнику, а взгляд метался между двумя молодыми мужчинами, будто он заранее видел, как дело может закончиться дракой или чем похуже. Наконец он не выдержал. Подался вперёд, наклонился так, чтобы его слова дошли только до Евгения, и сказал хриплым, усталым голосом: — Жень, ну сколько раз тебе говорить, чтобы ты не лез в перепалки с этим сумасшедшим? — он мотнул головой в сторону бородатого, что сидел в углу и смотрел на всех с хищной подозрительностью. — Ему только повод дай — он перегрызёт тебе глотку и даже не моргнёт. Евгений не сразу ответил. Он продолжал гладить котёнка, будто это давало ему опору в этом затхлом, полном ненависти воздухе доме. Его лицо оставалось всё той же бледной маской, лишённой привычной человеческой мимики, и лишь глаза, слишком тёмные, слишком внимательные, выдавали скрытый накал. — А ты хочешь, — произнёс он тихо, но отчётливо, так что слова отозвались холодком в груди Сергея, — чтобы я сидел и позволял ему делать, что захочет? Пинать животных, унижать меня, топтаться по всем, кто слабее? Он поднял взгляд на Сергея. В этих глазах не было ни ярости, ни страха — только какая-то ледяная решимость. — Я уже слишком долго молчал, — добавил он, чуть прищурившись. — Слишком долго терпел. Сергей выругался вполголоса, откинулся назад, закинув длинную руку за спинку кресла. Его лицо исказилось смесью раздражения и усталости. — Да блядь, Жень... — протянул он, подбирая слова, — я не про то, чтобы терпеть. Просто... если ты полезешь на него, тут же всё полетит к хуям. Мы и так на волоске. Понял? Евгений отвёл взгляд, вновь склонившись над котёнком, будто разговор был окончен. Но угол его губ дрогнул — не улыбка, не ухмылка, а какое-то странное движение, будто мышцы лица ещё учились выражать эмоции. — Я понял, — тихо сказал он. — Но я не обещал. Холодная тень этих слов повисла в комнате, и даже котёнок перестал двигаться, словно что-то почувствовал. День в доме Владимира тянулася вязкой, томительной тишиной. Лишь редкие покашливания, скрип мебели под чьим-то весом да тихий треск остывающих стен нарушали её монотонность. В гостиной почти все сидели или дремали, но ни один из них не мог назвать это состоянием сном. Напряжение слишком глубоко вросло в каждого, словно игла в кожу. Татьяна — вдова с впалыми щеками и зелёным оттенком кожи — сидела чуть в стороне, неподвижно уставившись в пустоту. Её взгляд скользил по полу, будто она видела там больше, чем остальные. Мысли о покойном муже приходили волнами, накрывая и оставляя тяжёлый осадок. Она попыталась прикрыть глаза, но вдруг услышала это. Тихий, будто на грани восприятия, шорох. Сначала ей показалось, что это мыши, — дом старый, доски прогнившие, в углах наверняка кишат грызуны. Но звук повторился. Он был не мышиный, не быстрый и лёгкий, а словно приглушённое, осторожное царапанье когтей о дерево. Из кладовки, тёмной, словно провал, доносилось что-то... чужое. Татьяна замерла. Сердце сжалось так сильно, что ей показалось — оно вот-вот прорвётся наружу. С трудом поднявшись, она поправила рукава своего коричневого свитера и пошла по коридору. Каждый шаг отдавался гулким стуком в ушах. У двери кладовки шорох стих. Тишина сделалась невыносимой, и это молчание угнетало сильнее, чем сам звук. Вдова дрожащей рукой толкнула дверь. Скрип петель разнёсся по дому так, что у неё внутри всё похолодело. Из темноты на неё глянули два крошечных огонька. — О господи... — прошептала она, отступив на шаг. И не один. За первым парой блестящих глаз показалась вторая. В кладовке, среди пустых коробок и старых тряпок, сидели два крошечных котёнка. Шёрстка грязная, спутанная, хвостики дрожат. Они жались друг к другу, тихо повизгивая. Татьяна выдохнула — наполовину облегчённо, наполовину в ужасе. В памяти отозвались недавние разговоры о «гостях», и ей на мгновение показалось, что в этих маленьких телах скрывается то же, что и в их старшем собрате. Но сердце, измученное одиночеством и скорбью, дрогнуло. Ей стало жаль этих существ. Она вернулась в гостиную, где остальные сидели в разной степени усталости. — Там... — голос её сорвался, и она обняла себя руками, будто защищаясь. — В кладовке... ещё котята. Двое. Они... как-то прорвались внутрь, наверное, через щель в коридоре. Гул поднялся мгновенно. Сергей первым отреагировал, откинувшись вперёд, хлопнув ладонями по коленям: — Да ёбаный цирк! Нам только этого не хватало! Ещё котята! — он рассмеялся зло, нервно, будто смех был последней защитой от паранойи. — Ещё немного — и тут приют, а не убежище. Тамара, вжавшись в угол дивана, ахнула и перекрестилась. Её глаза метались, она шептала: — Это знак... это дурной знак... Господь испытывает нас... они приходят... они все приходят! Соблазнительница усмехнулась, поправив спадающий ремешок майки, и лениво бросила: — Может, это тебе муж послал, Танюша. Чтобы скучно не было. — Но в её голосе дрогнула нота, выдающая, что даже она почувствовала неладное. Юрий, нахмурившись, резко встал, его борода вздёрнулась, глаза блеснули злобой: — Да ну их к хуям! Вы чё, не понимаете?! Это ж не котята! Это... они! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Вы ж сами видели, как тот первый уже морду свою меняет. А теперь их трое! Вы хотите, чтобы они всех нас тут сожрали?! Евгений сидел молча, в тени. Котёнок, которого он подобрал, лежал у него на коленях, и парень медленно гладил его по спине. Его лицо оставалось каменным, но в глазах читался мрачный интерес. Он тихо сказал, будто сам себе: — Забавно... как быстро они размножаются. Владимир, хозяин дома, тяжело встал с места, опираясь на ружьё. Его голос, хриплый от табака и времени, прозвучал глухо, но твёрдо: — Хватит орать. Надо решать. Или мы их выкидываем нахрен, или оставляем. Но спорить я не дам. Слова упали тяжело, как камни в воду. Гул поднялся медленно, как кипение в старом чайнике: сперва — перешёптывания, вздохи, шуршание одежды о подлокотники, а потом — слова, постепенно набирающие жар. — Я их нашла, — твёрже повторила Татьяна, — в кладовке. Маленькие. Дрожат. Через щель, видимо, пролезли. — Голос у неё дрогнул, но она выпрямилась. — Мы не можем их выбросить на жару. Это… это жестоко. — Жестоко — это когда ты даёшь им здесь расплодиться, — отрезал Юрий, повернув к ней резкий плечевой разворот. — Сначала один, теперь трое. Завтра — тридцать. — Ты не знаешь, — тихо сказала Татьяна, и тень на её лице смягчилась, словно память о чужой ладони на щеке прошла по коже, — и я не знаю. Но… они дышат. Они смотрят. — И что, глаза — пропуск? — Юрий фыркнул. — У меня тоже глаза. — И, увы, рот, — бросил Сергей, поднявшись, чтобы пройтись по комнате; нос у него уже красный, глаза водянистые. Он ткнул пальцем в сторону коридора. — Я за то, чтобы отнести этих двоих в сарай. Если уж оставлять, то не в доме. Я, блядь, и с одним-то еле держусь. — В сарае их сварит, — сказала Тамара. Она стояла, прижав руки к груди, и шептала, не отводя взгляда от дверного проёма, будто там кто-то мог появиться. — Господь видит… маленьких нельзя на солнце… нельзя. Это испытание… Это, может, нам шанс дан, проявить милосердие. — Милосердие — хорошее слово, — негромко заметил Валентин, чуть подался вперёд на стуле. — Но у милосердия, как у хирургии, есть протокол. Карантин. Наблюдение. — Он перевёл взгляд на Владимира. — Закрытая комната без щелей. Еда, вода, свет приглушённый. Я проверю дыхание, слизистые, реакцию зрачков. Любая асимметрия — повод бить тревогу. — Ты им зубы пересчитать собрался? — криво усмехнулся Сергей. — Если потребуется — да, — спокойно ответил Валентин. — Мне важнее, чтобы мы не приняли эмоцию за терапию. Соблазнительница лениво улыбнулась, подтянула ремешок на плечо, коснулась ногой ноги Юрия — по-кошачьи играючи, чтобы раздражалo. — Ну что ты злишься, борода? — протянула она, глядя на него из-под упавшей на глаз волны волос. — Пускай будут. Дом веселее станет. А то от вашей кислой мины даже краска сходит. — Ещё слова — и вылетишь следом за котятами, — не повернув головы, бросил Владимир. Без злости — просто как рубеж. Геннадий поднялся на колени, босые ступни блеснули в жёлтом свете лампы. — Солнце само отсеет ложное, — сказал он, широко и блаженно. — Не выгоняйте. Пусть будут у нас под глазом. И если в них есть семя иного, огонь проявит. Мы увидим. Мы свидетели. — Он перекрестился неловко, лобом почти касаясь пола. — Святой опыт. — Опыт у тебя — в стакане, — рявкнул Юрий. — Я сказал: выбросить. Сейчас пойду — и выброшу. — Он рванулся было с места. Евгений встал почти одновременно с ним, и движение его было не громким, но резким — как холодный щелчок замка. Котёнок, «старший», прижался к его пальто, нос уткнулся в шерсть шарфа. Евгений говорил спокойно, и от этого слова ложились холоднее: — Ты тронешь их — и у нас начнутся настоящие проблемы. — Это угроза? — Юрий повернул голову, узкие ноздри раздулись. — Предупреждение, — ответил Евгений. — У нас здесь дом. Правила. И хозяин дома сказал: без угроз. — Он перевёл взгляд на Владимира, не отводя чёрных, узкозрачковых глаз. — Так? Владимир не торопился. Он поднялся, протёр ладонью столешницу — как будто выравнивал невидимую морщину на поверхности дня, — и только тогда кивнул: — Так. — Пауза. — Будем делать, как Валентин сказал. Карантин. Кладовка — не годится: щели. Комната с иконой — годится: окно заколочено, дверь плотная. — Он посмотрел на Татьяну. — Ты их нашла — ты и понесёшь. Но не одна. — Взгляд лег на Евгения. — Ты — с ней. — Потом на Сергея: — Ты — инструменты и доски, кромку уплотни. — И наконец на Юрия. — А ты… сядешь. — Да на х… — начал Юрий. — Сядешь, — повторил Владимир. Не громче, но тяжелее. Ружьё у стены молчало, но его присутствие подперло фразу, как подпорка к прогибающейся балке. Юрий резко втянул воздух, челюсть заиграла. Он не сел — рухнул, скрипнув стулом. — Я предупреждал, — буркнул он. — Если что — я первый стреляю. — Никто не стреляет в котят, — сказала Татьяна внезапно жёстко. Голос её, обычно тонущий в собственной печали, стал на секунду стальным. — Даже если… — она запнулась, — даже если они не те, кем кажутся. Сначала мы будем знать. Сергей уже разворачивал рукава, нервно потирая переносицу. — Блядь, у меня сыпь пойдёт, — буркнул он, но поднялся. — Доски — с кладовой, уплотнитель — в ящике с инструментами. Руки помойте все, ладно? — Он на секунду задержал взгляд на Евгении. — И ты — тоже. После. — Помою, — коротко кивнул Евгений. — Я с вами, — шепнула Тамара, будто боясь, что шёпот разозлит стены. — Я… воду принесу. Тёплую. Маленьким нельзя холодное. — Принеси, — разрешил Владимир. — Только не визжи. Соблазнительница качнула ногой в воздухе. — Я на подхвате, — сказала безразлично. — Если кому-то надо, чтобы красиво подержали дверь — зовите. — Ты лучше язык подержи, — не удержался Сергей. — Держу, — она игриво прикусила губу, так, чтобы Юрий видел. Того передёрнуло. Валентин уже собирал свой «набор» — несуществующую сумку врача: чистая тряпица, старый фонарик, ложечка для отодвигания губы, нитка, чтобы, если что, примотать импровизированный воротник. Он подошёл к Евгению и кивнул на котёнка: — Этого — со мной первым. Я посмотрю. У него… — старик задумался, — любопытное одновременное мигание. Почти синхронное. Почти. — Почти, — повторил Евгений тихо, будто слово напомнило ему что-то далёкое. Они двинулись: Татьяна пошла первой, узко прижимая к груди одного из найденышей, который пищал тонко, как плохо смазанная дверь. Евгений — следом, держа своего, и взгляд его скользил по тёмным углам, где лампа не доставала. Сергей, бормоча ругательства, вытащил из кладовой две доски, рулон старого поролона и связку гвоздей в ржавом консервном банке. Юрий проводил их взглядом, в котором кипела не столько злость, сколько унижение: его «сила» в этот раз не прошла. Он перевёл глаза на Геннадия: — Рад? Твой ковчег растёт. — Рад, — улыбнулся тот беззубо. — Любой ковчег начинается с пары. — Закрой рот, — с нажимом сказал Владимир. Комната с иконой встретила их прохладой — не физической, а той, что возникает там, где давно не двигают воздух и где глаза на старых ликах будто следят за тобой. Окно было забито намертво; щели меж досками Владимир когда-то уже промазал чем-то клейким, пахнущим старой краской и терпентином. Сергей молча стал к двери: прикладывал доски к притвору, прикидывал, где пустоты. Прислушивался к собственному дыханию, которое свистело. Руки работали уверенно — та самая уверенность пьющего, который сто раз чинил чужие замки, свои грехи и барные стулья. Татьяна опустила котёнка на сложенное одеяло. Второй, тёмнее и худее, сидел в коробке, посапывая, — она боялась, что тот сбежит и… «и что?» — мысль оборвалась, оставив горький колючий вкус в горле. Валентин присел; фонарик дрогнул в его руке, жилка на виске мягко билось, как метроном: — Рот… — он отодвинул губу, посмотрел на десну. — Чисто. Зрачок… — фонарик скользнул по глазу, зрачок сжался. — Норма. Евгений стоял рядом, держа своего, и чувствовал под ладонью — ровность вдохов… и ещё один — чуть сдвинутый по фазе, тихий, как дальний механизм. Он не отдёрнул руку. Только сказал: — В кладовке под бельём — имеется узкая щель. Они могли оттуда. — И не добавил: «Или — изнутри». Сергей забивал гвозди, и с каждым ударом комната становилась тише — не потому, что было меньше звуков, а потому, что в них появлялся порядок. — Последний, — сообщил он и ударил ещё дважды. — Дышу — как через вату. Если эти… — он кивнул на котят, — начнут вонять — я здесь спать не смогу. — Здесь никто не спит, — сказал Владимир, вошедший бесшумно. — Здесь — карантин. Дежурства — по два часа. Пары — меняем. — Он перевёл взгляд на Евгения. — Ты первый. Потом — я. Потом — Валентин. — Я после Валентина, — быстро вставила Татьяна. — Я… можно. Владимир кивнул. — Остальным — носы сюда не совать без надобности. И ты, Юра, — выкрикнул он уже в коридор, — особенно ты. В ответ оттуда донеслось что-то вроде «угу», больше похожее на рычание. Тамара притащила тазик тёплой воды, поставила на табурет, руками уцепилась за край — будто это удержит мир. Поставила блюдце, налила из кружки. — Им… им лучше кипячёную, — подсказал Валентин. — И мало. Котята пили странно: синхронно, в два такта, как будто кто-то дирижировал их маленькими язычками. Евгений смотрел и думал: «Почти синхронно». Почти. Он поднял глаза на Владимира: — Если Юрий зайдёт без смены — я… — Ты позовёшь меня, — оборвал его Владимир. — И только. — Его взгляд задержался на Евгении дольше, чем обычно. — Я понимаю. Но правило — для всех. Даже для тебя. — Понял, — ответил Евгений, и лицо его снова стало маской. Сергей вытер ладони о штаны, почесал шею, посмотрел на Евгения злыми, но усталыми глазами: — Если эти двое начнут… делать странности — ты мне скажешь. Не врачу, не хозяину — мне. Я… — он сморщился, — я делаю вид, что шучу. Но мне не смешно. — Скажу, — кивнул Евгений. — И руки помой, — буркнул Сергей уже совсем тихо, почти ласково по-своему. — Ты трогал их. И этого. — Он кивнул на «старшего». — А я всё-таки дышу рядом с тобой. Евгений прошёл к умывальнику в углу: вода была тёплая, пахла железом. Мыльная пена, перебегая с пальцев, на мгновение натянулась тонкой нитью, как паутина; он дотянулся полотенцем — и нить исчезла. — По местам, — сказал Владимир, удовлетворённо оглядев заколоченный притвор, тазик, одеяло, блюдце. — Живём дальше. В гостиной всё вернулось как будто в прежнее русло: чашки, шепоты, вздохи, хруст доски под чьим-то весом. Но «как будто» и было главным словом этого дома; под ним прятались рык и дрожь. Юрий сидел с каменным лицом и сжимал в кулаке пустой спичечный коробок так, что тот хрустел. Соблазнительница лениво раскатывала слово «скучно» по языку, не произнося его. Тамара перебирала чётки из пуговиц, шепча о спасении. Геннадий шептал своё про свет. Валентин делал вид, что дремлет, но ухо у него было повернуто к коридору. Сергей сел на табурет у дверного проёма карантинной комнаты, навесив ногу на ногу. Его глаза слезились, нос гнусавил, но он сидел — как сторож у кабака, который знает, что драка всё равно будет, вопрос — когда. Евгений — внутри, на первом дежурстве. В полумраке при иконке он сидел на корточках, и котята, троица странной тишины, дышали почти ровно, почти вместе. Иногда один из них моргал на долю мига раньше другого, и тогда второй догонял, как эхом. Он смотрел на это, слушал, как дом делает свои старческие вдохи, и думал одно и то же слово: «почти». В коридоре скрипнула доска — Юрий прошёл мимо, не заглядывая. Но тень его мелькнула на пороге, на половицу упала короткая, плотная, как кулак, полоска темноты — и задержалась на миг дольше, чем тело, к которому принадлежала. — Почти, — сказал Евгений шёпотом, и один котёнок — самый тёмный — повернул голову к нему так, словно понял. В сыром подвале, где лампочка под потолком едва горела жёлтым, дрожащим светом, четверо мужчин корпели над своим жалким подобием теплицы. Пол был холоден, местами покрыт тонкой плёнкой влаги, и запах земли смешивался с запахом сырости и плесени. Владимир стоял чуть в стороне, с ружьём, прислонённым к стене. Он наблюдал, как остальные возились, но сам периодически помогал — держал доски, поправлял натянутый кусок прозрачного полиэтилена, который они нашли среди старых припасов. Его движения были медленными и выверенными, будто он не верил, что всё это имеет смысл, но понимал: бездействовать опаснее. Сергей, высокий, неуклюжий, сидел на корточках, забивая в землю пустую банку из-под консервов. Банка служила горшком для чего-то похожего на стебель помидора — единственная выжившая веточка из тех, что они смогли найти в соседнем доме. — Ну, теплица, блядь… — пробормотал он, вытирая пот со лба. — В пабе нам хоть что-то из еды завозили… А тут? Что это? — он ткнул пальцем в землю. — Я в пиве больше витаминов видел. Валентин, по привычке врача, трудился аккуратно, словно оперировал. Его длинные пальцы с осторожностью распределяли землю в пластиковых бутылках, разрезанных пополам. Он будто видел в каждом ростке пациента, которого нужно вытащить из лап смерти. — Вы смеётесь, — сказал он, не поднимая глаз, — а это, может быть, единственное, что нас спасёт. Пусть не завтра, пусть не через месяц. Но если не начнём сейчас, потом будет поздно. — Спасёт? — хмыкнул Сергей. — Ты посмотри на эти дохлые ростки. Они скорее сами попросят их пристрелить. Евгений стоял чуть поодаль, кутаясь в своё пальто, будто в этой душной атмосфере ему всё равно было холодно. Его глаза, с их странными вертикальными зрачками, следили за каждым движением. В руках он держал пластиковую бутылку с мутной водой — то ли для полива, то ли просто потому, что его заставили участвовать. — Смешно, — произнёс он тихо, почти равнодушно. — Мы пытаемся приручить жизнь там, где всё давно мертво. — А что ты предлагаешь? — резко обернулся к нему Валентин. — Ждать, пока Солнце окончательно испепелит всё живое? Или пока гости нас перебьют? Евгений пожал плечами. Его лицо оставалось каменным, не выражая ни раздражения, ни насмешки. — Я ничего не предлагаю. Просто говорю, как вижу. Сергей, услышав это, хмыкнул, но уже мягче, чем раньше: — Тебе бы, малой, меньше говорить, а больше делать. — Он протянул ему горшок, сделанный из консервной банки. — Держи, засыпь землёй. Евгений взял банку, его пальцы дрогнули, и он медленно начал подсыпать землю, будто это была процедура не менее важная, чем похороны. Владимир молча наблюдал за ними, изредка переводя взгляд с подростка на Сергея и обратно. В его глазах сквозило что-то тяжёлое, будто он пытался предугадать, кто из них первым сорвётся. Подвал был тесным, воздух спертым, и каждый шорох эхом отдавался в стенах. Но они работали, несмотря на раздражение, усталость и бессмысленность происходящего. Работали — потому что делать ничего было хуже. И в этом унылом, влажном подвале, среди жестянок и кусков полиэтилена, рождалась странная иллюзия: будто у них есть будущее, которое можно вырастить из крошечного ростка. Когда скрипучая дверь подвала наконец открылась, в дом поднялся сперва Владимир. Его шаги были тяжёлыми, медленными, будто он нёс на плечах невидимый груз. Следом выбрался Сергей — высокий, неуклюжий, с грязными коленями и пятнами земли на руках. Валентин осторожно поднял свою ношу — две импровизированные "горшочные" банки, обмотанные тряпками, чтобы не рассыпалась земля, — и вышел, будто выносил из подвала раненого. Последним, бесшумным, поднялся Евгений, всё так же кутаясь в пальто. Его пальцы, испачканные землёй, держали пластиковую бутылку с водой, и в глазах не отражалось ни усталости, ни радости — только какая-то холодная сосредоточенность. В гостиной их ждали. Тамара сидела у стены, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Её глаза были широко раскрыты, в них дрожали и любопытство, и страх. Она подняла голову, когда мужчины вошли, и торопливо спросила: — Ну? Что… что там у вас? Получилось?.. Сергей фыркнул, кидая грязный комок земли в старое ведро у двери: — Получилось? Ха. Да если честно, Тамар, это всё выглядит так, будто мы хоронку устроили для дохлых сорняков. Тамара съёжилась от его грубости, но не возразила. Лишь прижала подбородок к коленям и, зашептав что-то себе под нос, снова погрузилась в свой маленький мир молитвы. Татьяна стояла у окна, с мрачным лицом глядя на тёмное стекло, в котором отражался тусклый свет керосиновой лампы. Её губы плотно сжаты, руки с костлявыми пальцами прижаты к груди. Когда мужчины прошли, она обернулась и скептически заметила: — Дети играют в огород. Тут солнце убивает всё, что дышит, а вы… землю ворочаете. Не смешно ли? Валентин, бережно ставя свои банки на стол, ответил неожиданно твёрдо: — Это не смешно. Это попытка жить. Без попытки — мы уже мертвецы. Она горько усмехнулась. — Мертвецы мы и так. Просто ещё ходим. Владимир, снимая с плеча ружьё и ставя его в угол, сурово бросил: — Хватит. Хотите спорить — спорьте потом. Сейчас не до этого. Его голос резал воздух, и на секунду в комнате воцарилась тишина. Только слышно было, как где-то в углу заскребли маленькие коготки котёнка о деревянный пол — он пытался перелезть через оградку, но падал назад, жалобно мяукнув. Евгений медленно прошёл мимо остальных и опустился на колени у котёнка. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы осторожно коснулись шерсти зверька, словно проверяя, что тот цел. Он поставил рядом бутылку с водой и негромко сказал: — Потерпи. Скоро получишь своё. Сергей закатил глаза и вздохнул: — Ну вот, опять со своим кошаком носится. Скажи лучше, Жень, а если эти ростки сдохнут завтра? Ты тоже будешь их на руках носить и песенки петь? Евгений поднял взгляд на Сергея. Его карие глаза с узкими, почти нечеловеческими зрачками сверкнули в тусклом свете. Но голос его остался ровным, спокойным: — Если погибнут, значит, так должно быть. Сергей хотел ещё что-то ляпнуть, но Владимир глухо отрезал: — Тихо. Тамара нервно дёрнулась и почти пискнула: — А если… если эти котята… они же… ещё? — она судорожно сглотнула. — Если они тоже гости? Все взгляды метнулись на неё. В воздухе сразу повисла тяжёлая, вязкая тишина. Котёнок снова мяукнул, будто подтверждая её слова. — Ну всё, — тихо сказал Сергей, облокачиваясь о стену. — Началось. В комнате висела тяжёлая тишина. Лампа коптила, оставляя тёмные разводы на стекле, и казалось, будто даже воздух в гостиной стал густым, вязким — настолько, что им было трудно дышать. Все сидели замкнутым кругом: кто на стульях, кто прямо на полу, будто сама расстановка тел подчёркивала напряжение, которое вот-вот грозило лопнуть. Котёнок за оградкой снова пискнул — тихо, тоненько, едва слышно, и это жалобное «мяу» прозвучало в тишине так, будто его специально подбросили в разговор. Тамара дёрнулась, прижала ладонь к губам и прошептала так, что слова больше угадывались по движению рта: — Они… они могли… уже здесь… маленькие… изнутри… Сергей скривился, поморщился и махнул рукой: — Господи, да заткнись ты хоть на минуту! — его голос был резким, как удар. — С ума уже все сходят. Татьяна, всё это время молчавшая у окна, повернула голову. Её лицо было серым, как камень, глаза впали. Она медленно, почти с ненавистью процедила: — А вдруг она права. Мы ничего не знаем. Ничего… И эти твари… могут быть чем угодно. Сергей уже раскрыл рот, чтобы ответить, но тут неожиданно раздался спокойный, ровный голос Евгения. Он сидел чуть в стороне от остальных, на полу, скрестив ноги, его длинные пальцы покоились на коленях, а взгляд был устремлён куда-то в сторону котёнка. И произнёс он тихо, но так отчётливо, что каждое слово словно рассекало воздух: — КЧС говорили, что гостями могут быть только люди. Эта фраза повисла в комнате как приговор. Валентин нахмурился и потёр переносицу: — Да, — задумчиво протянул он, — именно так и было в инструкциях. Только человек. Другие живые существа — нет. Я помню. — Ты веришь им? — почти крикнула Татьяна. — Ты всё ещё веришь этим... этим людям в форме, которые сами трясутся от страха и палят в кого угодно? Валентин вздохнул. — Я верю в факты. А факты таковы: животных ни разу не отмечали среди заражённых. Ни в одном из отчётов. Сергей хмыкнул и, усмехнувшись, подлил масла в огонь: — Ну конечно. Давайте теперь КЧС цитировать, как святое писание. А может, они просто не договаривают? Может, сами хер знают, что происходит. Евгений медленно поднял глаза на Сергея. Его взгляд был прямым, холодным, словно он смотрел не на человека, а на некую абстракцию. — А может, ты просто ищешь повод орать, потому что не умеешь молчать. В комнате снова стало тихо. Даже котёнок не пикнул. Владимир, мрачно куривший у стены и всё это время молчавший, наконец сказал, выпуская струю дыма: — Хватит. Здесь мой дом. И я сказал: без угроз и истерик. Если котёнок — обычный, значит, обычный. Если нет — узнаем. Но пока… пока КЧС — единственное, что у нас есть. Он потушил окурок в жестяной банке и тяжело посмотрел на всех сразу. — Хотите верить в худшее — верьте. Но пока доказательств нет — не смейте делать из этого ещё одну охоту. Его голос был твёрдым, но не слишком громким — и именно поэтому прозвучал особенно весомо. Тамара вздохнула, опустив голову. Сергей отвернулся, кусая губы, и пробормотал что-то сквозь зубы. А Евгений, всё так же спокойный, медленно повернулся к котёнку, как будто именно он и был центром всей этой комнаты, и тихо добавил, почти шёпотом: — Люди — вот кто опасен. Животные просто живут. И от этих его слов даже Валентин опустил глаза, будто вдруг вспомнил что-то своё, давнее и горькое. Ночь была густая, словно чёрное масло растеклось по окнам и осело тяжёлой пеленой на доме. Снаружи стояла удушливая тишина — даже ветер не шевелил листья редких деревьев, что росли у забора. Но эта тишина не была настоящей: её то и дело нарушал странный, рваный звук, будто что-то маленькое скреблось коготками по доскам пола, что-то прыгало, катало по полу невидимый шарик. Шорох, писк, быстрый топот — всё это напоминало, что внутри, за этими стенами, есть кто-то ещё. Сначала все старались не обращать внимания. Слишком утомлённые, слишком вымотанные за день, они просто легли кто где: кто на диване, кто прямо на ковре в гостиной. Но чем дольше длилась ночь, тем сильнее шорохи превращались в нечто навязчивое, раздирающее уши. И когда короткий, пронзительный писк раздался совсем близко, Тамара резко подскочила, схватилась за плечо Евгения, который сидел неподвижно, будто всё это время и не пытался заснуть, а только ждал. — Пожалуйста, — её голос сорвался, он был дрожащим, жалобным, как у ребёнка. — Жень… сходи посмотри. Я… я не могу. Её глаза, распахнутые и полные ужаса, в тусклом свете лампы блестели, словно покрытые слезой. Евгений задержал на ней взгляд. Его лицо, как всегда, оставалось без выражения — только глаза чуть сузились, и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее не то на усталое согласие, не то на сарказм, спрятанный слишком глубоко. — Ну ладно, — сказал он ровно. — Раз уж всем спать мешает. Он поднялся, тихо, беззвучно, и шагнул в коридор. Доски под ногами едва скрипнули. Слабое дребезжание лампы осталось позади, и он словно вошёл в другое измерение: темнота плотным пластом навалилась со всех сторон, стены будто сузились, потолок стал ещё ниже. Шорохи усилились. Они шли от кладовки. Едва слышный вознящий звук, прерывистый писк — но в этих звуках было что-то ненормальное. Нечто лишённое игры, чего-то естественного. Там было напряжение, будто кто-то боролся, кто-то бился из последних сил. Евгений открыл дверь кладовки. И то, что предстало перед его глазами, остановило его шаг. На полу, в беспорядке, среди старых тряпок и сломанных ящиков, лежали два маленьких тела. Те самые котята, которых днём нашла Татьяна. Их шерстка была в клочья, залита тёмными, уже подсыхающими пятнами. Крошечные лапки вытянуты в стороны, словно они пытались уползти, выцарапаться наружу. У одного из них глазницы были пусты — будто кто-то выел или выдавил их с чудовищной аккуратностью. Второй был разорван в области живота, и узкие ребрышки, тонкие, как спицы, торчали наружу. Но страшнее всего было другое. Рядом с телами, в углу, тянулась полоса чёрной, блестящей слизи. Она будто дышала — еле уловимо вздрагивала при свете фонарика, который Евгений машинально включил. Он замер. На его лице не появилось привычного ужаса, который испытал бы любой другой. Не было крика, не было даже резкого вдоха. Он просто смотрел. Его взгляд был внимательным, холодным. Он словно пытался разобрать — что перед ним. Как хирург на вскрытии, как учёный под микроскопом. Лишь спустя несколько секунд он прищурился. Его пальцы на мгновение сжались в кулак — едва заметное движение, почти незаметное, но именно оно выдало напряжение, с которым он боролся. — Вот значит как… — тихо сказал он, скорее себе, чем кому-то ещё. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. Он опустился на корточки, присмотрелся к слизистой полосе. Она уходила к щели между досками пола, скрывалась в темноте, словно втягивалась внутрь. В голове у него стукнуло воспоминание — слова Владимира: «Без угроз в моём доме». Но вот она, угроза. Не люди, не истерики, а эта мерзкая чёрная тварь, которая забралась к ним под нос. Евгений медленно выпрямился. Его лицо оставалось каменным. Лишь глаза блеснули — не гневом, не страхом, а чем-то похожим на холодное предчувствие. Он повернулся и пошёл обратно в гостиную. Тамара сразу подскочила с места. — Что там? — её голос был на грани крика. Евгений посмотрел на неё, и пауза, прежде чем он заговорил, была длиннее, чем следовало. — Двое… мёртвые, — произнёс он ровно. — Разорваны. Комната вспыхнула взрывом голосов. Тамара закричала и закрыла лицо руками. Сергей вскочил, ругаясь, и заорал что-то о том, что «я же говорил, что херня это с котами!». Татьяна побледнела, прислонилась к стене, будто собиралась упасть. Но Евгений просто стоял у порога, словно отрезанный от этого шума. Его фигура в пальто казалась чужеродной в этой душной комнате. Он смотрел на всех с тем же холодом, и только угол его губ чуть дрогнул — но то была не улыбка. То было скорее что-то вроде искривлённой гримасы, которую даже он сам, кажется, не осознавал. И тогда он добавил тихо, почти равнодушно: — Это были не люди. Но то, что сделало это… уже внутри. Комната будто разорвалась надвое. Всё, что ещё минуту назад было сонным полумраком, превратилось в кипящую мешанину голосов, шагов и истерик. — Что значит уже внутри?! — рявкнул Сергей, но голос его дрогнул, предательски сорвался на визг. Он метался по комнате, хватаясь то за бутылку, то за край стола, будто сам не знал, что делать с руками. — Ты видел? Ты видел, блядь?! Или опять свои догадки строишь?! Тамара, прижав ладони к лицу, разрыдалась в полный голос. Её маленькое тело сотрясалось, как в судорогах. Она повторяла одни и те же слова, как молитву: — Господи… Господи… Господи… Татьяна стояла у стены. Она не плакала, но её лицо вытянулось, а глаза смотрели куда-то сквозь пол, будто она всё ещё видела тех котят. Её губы шептали беззвучно — ни слова, только движение. Владимир, нахмурившись, поднялся с кресла и потянулся за ружьём. Его движения были резкими, но в них сквозила нервная механичность. Он всё ещё пытался держать видимость контроля. — Спокойно. Все — спокойно. — Но голос его был глухим, хриплым, и никто его не послушал. Валентин подошёл к Евгению ближе всех. Он не кричал, наоборот, говорил ровно, почти ласково, будто успокаивал не его, а себя: — Ты уверен, Жень? Уверен, что это не крысы… не собака?.. Евгений посмотрел на него медленно, как будто повернул голову с усилием. Его лицо оставалось бесстрастным, только глаза блестели в тусклом свете лампы. — Это не крысы, — ответил он. — Я видел. Слизь. Она двигалась. Он произнёс это так буднично, будто говорил о том, что в кладовке нашёл сломанную метлу. Но именно эта спокойная, отчуждённая манера ударила по остальным сильнее любого крика. — Слизь?! — Сергей сорвался, словно его подожгли. — Да ты издеваешься, что ли?! Это ж, мать твою… Ты понимаешь, что говоришь?! — Он ткнул пальцем в Евгения, но тот даже не моргнул. — Я понимаю, — тихо ответил тот. Тишина упала внезапно, будто из комнаты высосало весь воздух. Даже Тамара всхлипнула тише, прикрывая рот ладонью. Евгений стоял посреди всего этого хаоса один. Его пальто висело на нём тяжёлым грузом, фигура казалась неподвижной, будто высеченной из тёмного камня. В то время как все остальные задыхались, хватались за стены, тонули в страхе, он оставался холодным. Даже его голос звучал иначе — чужим, отстранённым. — Паника вам не поможет, — наконец произнёс он, медленно оглядывая всех. — Котята были лишь началом. Хотите кричать — кричите. Хотите молиться — молитесь. Но от этого тварь не исчезнет. Его слова прозвучали, как удар по нервам. Сергей зло сплюнул в сторону и рухнул обратно на диван, схватившись за голову. Тамара тихо всхлипывала, шепча молитвы сквозь зубы. Татьяна дрожала у стены, словно боялась, что любой её шаг привлечёт к ней нечто из тьмы. Владимир сидел, сжав ружьё, и впервые за долгое время его рука подрагивала. А Евгений — единственный, кто не пытался спрятаться, — стоял неподвижно, с глазами, в которых не было ни страха, ни надежды. Только холодное знание. И это знание было страшнее всего. Тишина в гостиной держалась недолго. Она была натянутой, будто ткань, готовая лопнуть от первого неосторожного движения. Все сидели, каждый в своём углу, каждый пережёвывал ужас по-своему. Лишь потрескивание старой лампы на потолке нарушало вязкое безмолвие. Юрий долго молчал, сидя на краю кресла, наклонившись вперёд, и его тень тянулась к полу, превращаясь в корявую чёрную массу. Он, как зверь, что выжидает момент, смотрел на Евгения. Его глаза, скрытые под тенью густых бровей, блестели хищно, и всё в его облике — сжатые кулаки, подёргивающееся веко, нервное постукивание ботинком по полу — говорило: он копит злость. И, наконец, словно не выдержав, прорезал тишину: — А знаете, что мне не нравится? — его голос был низким, сиплым, будто он проглатывал каждое слово сквозь камни. — Не нравится мне, как этот… — он ткнул подбородком в сторону Евгения …ходит, смотрит, говорит. Тамара вздрогнула и замотала головой: — Юра… не надо… пожалуйста… Но его уже не остановить. — Он слишком спокоен, — продолжил Юрий, не сводя глаз с Евгения. — Слишком… будто знает больше, чем говорит. — Он резко выдохнул и прищурился. — А ведь это — первый признак. — Какой ещё, нахрен, признак? — раздражённо вскинулся Сергей, хлопнув ладонью по столу. — Признак того, что он не человек. — Последние слова Юрий произнёс с ядовитым нажимом, словно бросил их в лицо самому Евгению. Все переглянулись. В комнате снова воцарилась вязкая тишина, но теперь уже наполненная напряжением, которое казалось почти осязаемым. Евгений сидел в своём углу, руки на коленях, плечи чуть опущены, взгляд направлен вниз. Он не ответил сразу. Лишь слегка приподнял голову и посмотрел на Юрия своими тёмными глазами, в которых вертикальные зрачки отражали свет лампы, превращая их в нечто хищное и чуждое. — Ну? — Юрий чуть подался вперёд. — Может, скажешь что-то? Может, объяснишь, почему тебе, блядь, так легко? Почему, когда мы с ума сходим, ты только и умеешь, что таращиться на нас, будто мы муравьи под лупой? Владимир нахмурился, сжал приклад ружья, но ничего не сказал. Валентин нервно поправил воротник халата, словно хотел вступиться, но не решался. Тамара уже тихо всхлипывала, словно предчувствовала драку. Сергей поднялся, шагнул вперёд и встал между ними. — Хватит, я сказал! — Его голос звучал хрипло, но в нём был металл. — Хочешь обвинять — обвиняй меня, а не его. Юрий усмехнулся, уголки его губ дёрнулись в кривой, злой ухмылке. — Да ну? Ты его защитником записался? С каких это пор? Сергей сжал кулаки. — С тех пор, как понял, что ты готов любого разорвать только потому, что боишься своей же тени. Юрий резко поднялся. Тяжёлый силуэт, тёмная борода, глаза, полные бешенства. Его дыхание было громким, прерывистым, как у зверя. Он шагнул вперёд, но Евгений наконец заговорил. — Я не просил себя защищать, — сказал он ровно, тихо, без тени эмоции. Эти слова прозвучали так, будто он отрезал ножом саму суть спора. Его лицо было неподвижным, почти маской, но взгляд пронзал прямо в Юрия — холодный, как сталь. Комната застыла. Даже Юрий, словно налетев на невидимую стену, замер. Его губы дрожали от сдерживаемого гнева, но слова застряли в горле. И в этой тишине, густой, как смола, все почувствовали: ночь только начинается. Юрий сжал кулаки так, что костяшки побелели, и медленно выдохнул сквозь зубы. Его лицо перекосилось, будто он боролся сам с собой: с одной стороны, в нём пылала ярость, желание разорвать Евгения на части; с другой — непоколебимый холодный тон парня лишал его привычной опоры. — Ты это специально, да? — процедил он, шагнув ближе. — Ты вот так сидишь, глядишь, будто мы все дураки, а ты… что-то большее. Это и есть твой план? Прикидываться? Евгений не шелохнулся. Его руки всё так же покоились на коленях, а взгляд был прямым, безучастным, словно он наблюдал не за человеком, а за пылающей свечой, которая вот-вот погаснет. — Я просто существую рядом с вами, — произнёс он медленно, почти тихо. — Но, похоже, для некоторых и этого слишком много. Сергей, стоявший между ними, резко вскинул ладонь, словно останавливал взбесившегося пса. — Юра, хватит, — голос его звучал сдержанно, но в нём чувствовалась стальная нота. — Я знаю, ты любишь махать кулаками. Но ты сейчас ведёшь себя хуже, чем та хрень, что, может быть, где-то рядом шатается. — Может быть? — Юрий взорвался, его голос был как удар топора по бревну. — Ты серьёзно? Ты сам слышал, что нашли ночью. Ты видел этих мёртвых котят, Серёга! — Он резко ткнул пальцем в сторону Евгения. — И мне не нужно быть гением, чтобы понять, кто их мог так изуродовать. Владимир, сидевший до этого молча, вдруг откашлялся. — Остынь. — Его голос был низким, хриплым, но в нём прозвучал приказ. — Нельзя просто ткнуть пальцем и сказать: «Вот, это он». Мы так всех перебьём, сами не заметим, как останемся одни. Валентин осторожно поднялся с табурета, словно решив добавить свой голос в спор. — И потом… — начал он, нервно подёргивая манжет халата. — Если «гость» способен скрываться так, как о них говорят, то обличить его криком и кулаками не получится. Надо рассудок включать, а не ярость. — Рассудок?! — рявкнул Юрий, так что Тамара вздрогнула и прижала ладони к лицу. — Рассудком вы ему мозги не пробьёте, а вот мне хватит одного удара, чтобы всё стало ясно! Он шагнул ещё ближе, но теперь Евгений сам слегка наклонился вперёд, и в его глазах блеснул странный холодный свет. — Попробуй, — сказал он тихо, но так отчётливо, что слова прозвучали громче любого крика. — И если я останусь жив, то посмотрим, кто здесь на самом деле «гость». Сергей резко толкнул Юрия в грудь, заставляя его отступить. — Всё, кончай! — рявкнул он. — Я не дам вам тут друг друга передушить, ясно?! Юрий тяжело дышал, ноздри раздувались, как у разъярённого зверя, но он отступил. Его глаза всё ещё метали молнии в сторону Евгения, но он молчал. Тишина вернулась, но теперь она была куда страшнее прежней. Никто не смел заговорить первым. Даже Тамара тихо всхлипывала, но не решалась произнести ни слова. А Евгений снова сел так же ровно, опустил голову и смотрел в пол. И от этого спокойствия, от этой неподвижности многим стало только хуже. Всё это выглядело так, словно он и вправду ждал. Юрий сжал кулаки так, что костяшки побелели, и медленно выдохнул сквозь зубы. Его лицо перекосилось, будто он боролся сам с собой: с одной стороны, в нём пылала ярость, желание разорвать Евгения на части; с другой — непоколебимый холодный тон парня лишал его привычной опоры. — Ты это специально, да? — процедил он, шагнув ближе. — Ты вот так сидишь, глядишь, будто мы все дураки, а ты… что-то большее. Это и есть твой план? Прикидываться? Евгений не шелохнулся. Его руки всё так же покоились на коленях, а взгляд был прямым, безучастным, словно он наблюдал не за человеком, а за пылающей свечой, которая вот-вот погаснет. — Я просто существую рядом с вами, — произнёс он медленно, почти тихо. — Но, похоже, для некоторых и этого слишком много. Сергей, стоявший между ними, резко вскинул ладонь, словно останавливал взбесившегося пса. — Юра, хватит, — голос его звучал сдержанно, но в нём чувствовалась стальная нота. — Я знаю, ты любишь махать кулаками. Но ты сейчас ведёшь себя хуже, чем та хрень, что, может быть, где-то рядом шатается. — Может быть? — Юрий взорвался, его голос был как удар топора по бревну. — Ты серьёзно? Ты сам слышал, что нашли ночью. Ты видел этих мёртвых котят, Серёга! — Он резко ткнул пальцем в сторону Евгения. — И мне не нужно быть гением, чтобы понять, кто их мог так изуродовать. Владимир, сидевший до этого молча, вдруг откашлялся. — Остынь. — Его голос был низким, хриплым, но в нём прозвучал приказ. — Нельзя просто ткнуть пальцем и сказать: «Вот, это он». Мы так всех перебьём, сами не заметим, как останемся одни. Валентин осторожно поднялся с табурета, словно решив добавить свой голос в спор. — И потом… — начал он, нервно подёргивая манжет халата. — Если «гость» способен скрываться так, как о них говорят, то обличить его криком и кулаками не получится. Надо рассудок включать, а не ярость. — Рассудок?! — рявкнул Юрий, так что Тамара вздрогнула и прижала ладони к лицу. — Рассудком вы ему мозги не пробьёте, а вот мне хватит одного удара, чтобы всё стало ясно! Он шагнул ещё ближе, но теперь Евгений сам слегка наклонился вперёд, и в его глазах блеснул странный холодный свет. — Попробуй, — сказал он тихо, но так отчётливо, что слова прозвучали громче любого крика. — И если я останусь жив, то посмотрим, кто здесь на самом деле «гость». Сергей резко толкнул Юрия в грудь, заставляя его отступить. — Всё, кончай! — рявкнул он. — Я не дам вам тут друг друга передушить, ясно?! Юрий тяжело дышал, ноздри раздувались, как у разъярённого зверя, но он отступил. Его глаза всё ещё метали молнии в сторону Евгения, но он молчал. Тишина вернулась, но теперь она была куда страшнее прежней. Никто не смел заговорить первым. Даже Тамара тихо всхлипывала, но не решалась произнести ни слова. А Евгений снова сел так же ровно, опустил голову и смотрел в пол. И от этого спокойствия, от этой неподвижности многим стало только хуже. Всё это выглядело так, словно он и вправду ждал. Дом медленно остывал, но не тишиной — углями. Где-то в стенах потрескивали старые рейки, в трубе хрипло вздыхал ночной воздух, лампа под потолком то светлела, то тускнела, как будто кто-то незримый подачу тока регулировал пальцами. После крика и сумятицы все разошлись по своим местам: Тамара, шепча молитвы, вжалась в угол; Татьяна сидела у окна, глядя в чёрный прямоугольник как в траурную рамку; Владимир держал ружьё в пределах вытянутой руки; Валентин тихо пересчитывал дежурства, двигая кольцом на пальце туда-сюда, а Юрий— молча кипел, глядя в пол так, словно хотел взглядом прожечь в нём дыру. Сергей задержался у дверного косяка, неловко вытирая ладонью влажный от аллергии нос. Потом, будто принял решение, поднялся и, проходя мимо Евгения, негромко сказал: — Пойдём. Проветрим головы. Евгений посмотрел на него коротко, бесстрастно, кивнул и поднялся. Они вышли в коридор, где пахло известью, старым деревом и чем-то ещё — металлическим, холодным и едва уловимым, как привкус на языке после страха. Сергей вынул из кармана сигареты, поколебался, спрятал обратно. — Да ну его на хрен, — пробормотал. — Дыму и так в доме по горло. Он облокотился плечом о стену, вытянул свои длинные ноги, перекрестив ступни. Тишина между ними была не пустой — вязкой. Сергей первым разрезал её: — Слушай, — начал он, не глядя прямо, — вот ты… ты, блядь, как лёд. Я не про оскорбление сейчас. Просто… — он поискал слово, не нашёл и махнул рукой. — Ты понимаешь, что это людей бесит сильнее всего? Евгений немного склонил голову. Тени, падавшие от низкого потолка, лежали на его лице, как чужая кожа. — Я не проектирую себя под чужой комфорт, — спокойно сказал он. — И не обязан. Сергей хмыкнул — не зло, устало. — Я ж не про «обязан». Я про «выжить». — Он наконец посмотрел прямо: серые, уставшие глаза, покрасневшие белки. — Юра тебе не простит даже того, чего ты не делал. Он уже выбрал цель. И ладно бы просто крик… Он стрелять любит мысленно. А мыслями, сам знаешь, тут запросто руками становятся. Евгений молчал. Где-то в глубине дома брякнула посуда — Тамара, должно быть, не удержала миску. Они стояли и слушали, как дом «дышит». Потом парень спросил: — Ты зовёшь меня разговаривать или — не вставать ему под руку? — И то, и другое, — честно ответил Сергей. — Я не святой. Я сам в пабе людей чуть не прибил из-за их паники, вот честное слово. Но понял: если хочешь не сгореть, иногда приходится стоять рядом с теми, кто тебя бесит. И держать его за локоть, когда он тянется к спуску. — Он потер шею и поморщился: зудело. — И ещё… — он на секунду смутился. — Тебя спрашивал сегодня — про холод. Ты тогда на шутку перевёл. Это правда? Евгений посмотрел на потолок — низкий, давящий. — Я не греюсь, — сказал он так же ровно. — Ни от печки, ни от людей, ни от слов. Мне тут тесно. — Он провёл пальцами по шершавой стене. — И низко. — Вот и не давай им возможности думать, что ты из-за этого не человек, — буркнул Сергей, и в голосе его вдруг мелькнула почти забота. — Тут любой странный вздох — как приговор. Ты видишь… — он понизил голос, наклонился ближе, — ты видишь больше, чем мы. Я это сегодня понял, когда ты… про слизь. Я отмахнулся. А ты не отмахнулся. Так вот. Видишь — говори мне тихо. Не громко. Не всем. Ладно? — Ладно, — кивнул Евгений. — Но ты всё равно не поверишь сразу. — Я поверю быстрее других, — усмехнулся Сергей. — У меня, видишь, аллергия на глупость посильнее, чем на котов. Они двинулись по коридору к кладовке. Половицы жаловались под шагами. У двери Сергей машинально задержал дыхание. Евгений толкнул створку: петля скрипнула — короче, чем в прошлый раз, будто устала. Внутри было пусто и очень аккуратно — страшная аккуратность, как после спешной уборки крови. Те же тряпки, тот же ящик, но пол, где лежали крошечные тела, был сухим — до матового. Ни пятнышка, ни ворсинки. Только у плинтуса — тонкий, едва заметный на глаз, как волос, след — перламутровая линия, уходящая в щель. Сергей вгляделся, прищурился. — Нихрена не вижу, — сказал раздражённо. Евгений присел, провёл ногтем — по пальцу, точно по льду, скользнуло что-то влажное и исчезло. — Здесь, — сказал он. Сергей наклонился ближе, судорожно втянул воздух. Из щели шёл запах — сухой, холодный, как пустой холодильник, в котором забыли металлическую ложку. — И чё с этим делать? — спросил он шёпотом, сам не зная, зачем шепчет. — Закрыть. Перекрыть. Поджечь нельзя — дом пойдёт, — перечислял Евгений спокойно, глядя на линию. — Соль? Хлорка? Известь? — Хлорка в кладовке, — оживился Сергей, рад любой конкретике. — У Вовы на кухне под мойкой «Белизна» валялась. И соль — мешок в подвале, мы под банками держали. — Он дернулся, готовый тут же бежать. — Я мигом. — Принеси, — коротко сказал Евгений. — И тряпок побольше. Не касайся руками. — Умничаешь, — фыркнул Сергей, но уже бежал. На бегу бросил через плечо: — И не лезь туда один! Слышишь?! Евгений остался у щели, прислушиваясь. Дом заново выставлял свои звуки на сцену: вдалеке кашлянул Владимир; Валентин прошёл по гостиной — узнаваемая, осторожная поступь врача; Тамара через миг уронила что-то лёгкое — ложку; за тонкой дверью карантинной комнаты едва слышно шуршало — котёнок переворачивался на одеяле. Евгений поднялся, прикрыл кладовку. Вернувшись в гостиную, он задержался у оградки. «Старший» котёнок лежал, поджав лапы, мохнатым комком, и казался уставшим, как ребёнок после долгого плача. Услышав шаги, приоткрыл рот, как будто зевнул. На долю секунды тонкий розовый язык будто раздвоился, схлопнувшись обратно, — так быстро, что можно было списать на тень. Глаза моргнули — чуть не в такт, как он запомнил у тех двоих: «почти». Почти синхронно. — Почти, — выдохнул Евгений одними губами. — Что «почти»? — Сергей уже вернулся, тяжело дыша, с пластиковым канистром «Белизны», мешочком соли и охапкой старых тряпок. — Вот, нашёл. Если ещё надо — скажешь. — Он поставил всё на пол, потер виски. — Ненавижу этот запах. Как в дешёвом сортире. — Зато убивает, — сказал Евгений. — Иногда нам это и нужно. Владимир поднял взгляд на канистру, хмуро кивнул: — Только без фанатизма. Дышать здесь ещё кому-то. — Я аккуратно, — Сергей на автомате. — Валя, приглядишь за Тамарой, если ей поплохеет? — Пригляжу, — кивнул Валентин, уже доставая носовой платок, чтобы смочить и приложить к лицу Тамаре — заранее. Они с Евгением вернулись к щели. На сей раз Сергей двигался как на работе, сосредоточенно: старую тряпку смочил «Белизной», бросил на плинтус, сверху — горсть соли, придавил второй тряпкой, поджал шваброй. Соль сухо зашуршала, потемнев в пятне. Из щели дохнуло холодом, затем — ничего. Воздух вокруг запекся резким, едким духом, как после побелки. — Ещё сюда, — сказал Евгений, показывая на едва видимую волосинку, изгибающуюся к перетяжке бруса. Сергей повторил манёвр. Работали молча; слышно было только их дыхание, да как соль цепляет волокна, да как шипит химия, попадая на что-то, чего будто бы и нет. — Достаточно, — решил Евгений, когда запах стал вытеснять всё: страх, усталость, разговоры. Он отступил. — Сутки — наблюдаем. Если тишина — хорошо. Если шум — распускать доски пола, и тогда… — он не договорил. — Тогда — Владимир, — закончился за него Сергей. — И ружьё. Они вернулись в гостиную. Тамара, бледная, с влажным платком у лица, глянула испуганно: — Всё… всё в порядке? — Всё под контролем, — Сергей выдохнул, и впервые за ночь в его голосе послышалось что-то похожее на уверенность. — Мы щель залили. Если что полезет — там ему и каюк. Юрий усмехнулся коротко, безрадостно: — Щель залили… Вы думаете, они только из щелей ходят? — Думаю, что пока мы делаем хоть что-то, — рявкнул Сергей, — ты — не делаешь ещё одного трупа своими руками. — Хватит, — отрезал Владимир. — Дежурства — по расписанию. Через сорок минут смена. Пейте воду. И молчите. Комната снова вошла в медленную рутину ночи. Валентин чертил пальцем по столу невидимые линии — вероятно, схему дома, потенциальные «слабые» места. Татьяна вытерла глаза и села ближе к двери карантинной, словно хотела заслонить её собой. Юрий тёр виски, словно пытался стереть мысль. Сергей сел у прохода, посмотрел на Евгения тайком: — Если что — стучи в стену, — сказал едва слышно. — Я рядом. — Слышу, — ответил Евгений. Он сел на свой табурет у оградки — чуть в стороне, чтобы не раздражать Сергея своей близостью к шерсти. Котёнок снова зевнул. Лампа мигнула. Где-то в подвале, за двумя дверями и лестницей — там, где их «теплица» дышала сыростью и слабой надеждой, — что-то отозвалось: три глухих, мерных тычка. Тишина… ещё один, запоздалый — четвёртый. Сергей поднял голову: — Слышал? — Да, — сказал Евгений. — Почти ровно. — Почти, — повторил Сергей — не понимая, что повторяет чужое слово, как пароль. — Ладно. Досидим. Они досидели. Дым не курили — и так нечем было дышать. Разговоров не вели — слова казались слишком громкими. Дом медленно проваливался в чёрную, неживую ночь, и только два человека держали её на весу: один — злой, усталый, колкий; другой — странно спокойный, чужой, как ледяная вода среди огня. И в этой зыбкой передышке «почти» звучало громче любого шороха.