Третий лишний

      Вивиан мягко толкает коляску с Мартином перед собой. Причесанный, в смокинге, он выглядит моложе лет на десять, но в глаза бросается только как он напряжен и зол.       — Мальчик мой! — Вырывается у Мартина против воли, когда он видит напротив себя связанного сына. Он дергается в коляске, но ноги предательски не работают, а руки, сжавшиеся от ярости, привязаны к подлокотникам. — Что ты сделала с моим мальчиком?! — Кричит он на нее, задирая голову.       — Тшш, еще пока ничего, — усмехается женщина, собственнически проводя по его волосам, отчего он передергивает плечами, а Вивиан фыркает. — Я буду мучить его долго, мой дорогой… Пока ты не увидишь на что я способна, пока не оценишь мой талант, пока не полюбишь мои способности как свои.       — Не трогай его! — пытается твердо говорить Мартин, но едва слышимая дрожь в голосе выдает как он переживает за сына.       — Тише, мой дорогой, не рушь представление. Твои комментарии тут излишни. — Она смотрит ему в глаза, и Мартин видит чистое безумие в ее глазах. Власть, садизм, удовольствие… Не будь привязанный напротив его сыном, он с удовольствием бы посмотрел на ее талант, но тут каждая клетка тела напрягалась в желании уберечь, защитить.       Малькольм лежит на полу, глаза закрыты повязкой, руки связаны за спиной, с веревкой, идущей куда-то наверх, и лишь небольшое движение ребер показывает, что он жив. Мартин сжимает подлокотники, оглядывая комнату, но предательски паникующий мозг не видит ничего полезного. Ничего, что могло бы помочь его мальчику.       Она отходит к стене, и руки Малькольма начинают против воли подниматься. Профайлер вздрагивает, приходя в себя и чувствуя, как руки задираются наверх, и спешит встать на колени, пытаясь снять повязку на глазах о плечи.       — Ты воспитал послушного мальчика. — хмыкает она и слегка облегчает натяжение веревки, позволяя ему сесть. Повязка тоже поддается, сползая на лоб.       — Доктор Уитли?! — восклицает удивленный Малькольм, поднимая голову и видя перед собой отца.       — Он приглашенный гость и наш главный зритель, Малькольм. Покажи ему как умеешь кричать.       — Я бы предпочел обойтись без криков… — Как и всегда во время опасности, у Малькольма открывается второе дыхание. Он оглядывается на Вивиан, сканируя каждое движение, позу, все мельчайшие реакции. — Да и зачем вам это, если вам просто нужен мой отец, пожалуйста, забирайте! Но имейте ввиду, что он принадлежит больнице Клермонт, и они явно будут огорчены исчезновением пациента, но вы наверняка знаете это и без меня. Я тут явно буду третьим лишним… — Его словесный поток прерывается ударом тока. Пока не сильным, в руку, которую он, как надеялся, незаметно, пытается вытянуть из веревок. Рука мгновенно выгибается, каждый палец напрягается, судорожно пытаясь схватиться за воздух. Вены, обычно не сильно заметные на его руках, выступают и как будто дрожат в такт волнам боли, растекающейся в плечо.       — Понял, понял, не шевелюсь и молчу как хороший пленный! — Сдавленно выдыхает Малькольм. Пот мелкими капельками появляется на лбу, и он вдруг смотрит отцу прямо в глаза. Даже сейчас ему не так важно, что он привязанный рядом с садисткой-психопаткой, важнее понять, что же сейчас чувствует Мартин. Он ловит всё — микроморщинки у глаз, рефлекторное дрожание уголка губ, всё — и ощущает, что Мартин Уитли, нет, его отец, наслаждается этим. Капельки испарины на высоком лбу вдруг кажутся ему камнями, падающими куда-то глубоко в грудь. Она снова бьет его током, уже в плечо, но он лишь рефлекторно шатается, запрокидывая голову с широко раскрытыми глазами, в которых лишь боль. Каждый новый импульс бьет по нервам, заставляя пальцы дергаться самим по себе, но гораздо больнее ощущается это осознание чужого удовольствия, как нож между третьим и четверым ребром — прямо в сердце, но почему-то, как ни странно, не смертельно.       «Ну а что ты хотел от серийного убийцы?» его мозг лишь продолжает усиливать боль. «Ты серьезно поверил словам патологического лжеца, что он тебя никогда не тронет, потому что ты его сын?» — голос в голове из собственного саркастичного сменяется негромким, бархатным, отеческим, который постоянно приходит тогда, когда Малькольм перестает контролировать каждую мысль. «Ты предал меня, Малькольм, почему я должен был быть на твоей стороне? Зачем мне защищать того, кто предал и бросил меня?» Изо рта рвется хриплый стон, но профайлер лишь сильнее сжимает челюсти. Он не покажет им такой слабости, только не им.       — Вивиан, пожалуйста… — шепот, почти стон. Мартин чувствует каждый удар током на себе, как будто не его сын сейчас дрожит под электрической волной, а он сам и от этого становится еще более невыносимо. Не смог защитить. Не уберег. Злость на нее и на себя смешивается в ядовитый ком, но не находит выхода.       — Тебе не нравится мое представление? — усмехается она. — Ничего, тебе понравится дальше.       Контакты прислоняются к влажной от пота спине Малькольма, и тот замирает, рефлекторно напрягаясь. Удар приходится внезапно — словно она вгоняет ему раскаленный топор между лопаток. Спина выгибается, но мешающаяся веревка резко тянет руки назад и вверх, до хруста выкручивая суставы. Он едва слышно хрипит через сведенную судорогой челюсть и продолжает смотреть широко раскрытыми глазами в потолок сквозь белесую пелену боли. Колени впиваются в жесткий пол — теперь он держится только на них и на стянутых, как на дыбе, руках.       — Хватит! — Крик Мартина заставляет Малькольма вынырнуть из этой боли. Вивьен убирает ток, и профайлер бессильно повисает на веревке — ни одна мышца не работает, хотя он изо всех сил пытается сесть ровно и не показать слабости. Сил хватает только чтобы уронить голову и исподлобья вновь посмотреть на отца. На его едва заметно трясущуюся челюсть, напряженные крылья носа и дергающиеся в веревках руки.       — Перестань мучить моего сына! — Его голос крепче, чем в начале, злее. — Ты заплатишь за каждую минуту его агонии… — Пытается угрожать он, но дрожь в голосе заставляет Малькольма замереть и посмотреть внимательнее. Это было не удовольствие. Это была дикая ярость, смешанная со страхом, которую Малькольм еще ни разу не видел в его лице. Как бы мужчина не пытается обмануть себя, но он чувствует, как в груди резко теплеет.       — Я в норме… — сипит он отцу, перенапряженные связки не дают нормально говорить. — Не хотел, конечно, вникать в ваши брачные игры. — Даже сейчас он не может остановиться от укола, за что сразу же платит — она сильно бьет его щеке, на что он только смеется. — Мне уже можно называть тебя мамой?       Она едва слышно рычит и бьет его током в живот, заставляя согнуться пополам.       Разряд врезается под рёбра, и мир вновь превращается в белую вспышку. Живот схватывает стальной петлей, выжимая из легких последний воздух. Он тихо хрипит, пытаясь вдохнуть, но диафрагма не слушается — только дергается в такт ударам тока, как проколотый нерв.       Тело рвется вперед, но веревка впивается в запястья, отбрасывая плечи назад. Боль разливается горячим свинцом: от живота — к рёбрам, от рёбер — к уже онемевшим пальцам. Где-то внизу сводит ноги, и он бьется на коленях, как рыба на крючке.       — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! — Снова кричит Мартин, дергаясь в своих путах. Ноги, такие непослушные и неуправляемые сейчас, падают с подножки на пол, но больше не сдвигаются ни на миллиметр. Впрочем, этого хватает — Вивиан убирает шокер и отворачивается от Малькольма. Ее сейчас больше интересует Мартин — она вновь ставит ему ноги на подножку, и, игнорируя его злобный, звериный оскал, обхватывает его шею, придушивая и заставляя одновременно глубже сесть в коляску.       — Не стоит так дергаться. Ты же не хочешь повредить свои драгоценные руки? — Ледяная усмешка касается ее губ, и она проводит по его щеке рукой, прежде чем отстраниться.        — Пожалуйста. — Неожиданно даже для себя шепчет Мартин, так тихо, чтобы не услышал сын. — Не трогай его. Делай со мной, что угодно, но отпусти его. — Его глаза, все еще яростные, гневные, смотрят на нее почти умоляюще. Сжатые на подлокотниках пальцы побелели от напряжения, а слух старается уловить малейшие хрипы сына, как будто он смог бы определить перебой в сердечном ритме просто по дыханию.       — Ты слишком мягок, Мартин. — Наклоняет голову она. — Твоя доброта и посадила тебя в камеру. Я буду его пытать до тех пор, пока он не сломается. Пока он не перестанет быть твоей слабостью. И ты сам скажешь мне спасибо. А пока… Не скучайте, мальчики, я скоро вернусь. — Она уходит, оставляя их в глухой, мучительной тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Малькольма. Взгляд Мартина мгновенно становится изучающим.       — Сынок, как ты? — первое, что нарушает тишину.       Малькольм сглатывает желчный привкус во рту и хрипит в ответ. — Нормально. Надо выбираться отсюда или ждать подмогу. — Он неловко двигает связанными за спиной руками, пытаясь растянуть веревку. — У вас с мамой у обоих ужасный вкус на партнеров. — фыркает он, чувствуя, как веревка не поддается, лишь натирая запястья еще больше.       — О, обсужу это с ней, но только когда вернусь в свою комфортную камеру! — язвит Мартин в ответ, делая то же самое. — Но связывает Вивиан и правда профессионально. — не без доли уважения бормочет он спустя пару минут бесполезных попыток.       — Не знал, что у тебя есть страсть к шибари! — У Малькольма дела обстоят не лучше, он чувствует как стер кожу, но так и не растянул веревки, но признаваться в этом отцу не собирается.       — Ты еще многое не знаешь, мой мальчик, но предпочту обсудить это позже. — у него все-таки получается высвободить одну руку, и он быстро разбирается со второй, прежде чем подъехать к сыну и развязать его. — А теперь нам надо выбираться отсюда и как можно быстрее. Малькольм пытается встать, но ноги не слушаются, мышцы дрожат и не хотят напрягаться.       — Дьявол! Тогда я постараюсь отвлечь ее, а ты… Придумай что-нибудь! — ругается Мартин, вновь накидывая веревки на руки сына, но так, чтобы он в любой момент мог освободиться.       — SWAT уже должны быть в пути, у меня трекер в часах, подарок от Гила, — бормочет Малькольм, садясь уже поудобнее и пережидая бунт шокированных мышц. — Потяни время… не знаю, скажи, что это все тебя возбудило! — Яд в голосе мужчины слышно даже несмотря на усталость.       — Меня не возбуждают пытки связанного мужчины! Особенно, если это мой сын! — почти оскорбленно вскидывает голову Мартин, но все равно кивает. — Что не сделаешь ради семьи… — Отъезжает он на свое место и маскируя руки. Ждать приходится недолго — Вивиан возвращается спустя пару минут, и Мартин переводит внимание женщины на себя.       — Вивиан… — зовет он тихо, но твердо. В его голосе уже нет ни слабости, ни жалости, лишь что-то глухое. Малькольм вскидывает голову, он не ожидал услышать в голосе такую ненависть. — Я… Ты права. — Она идет к нему, вопросительно поднимая брови.       — Ты слишком неожиданно передумал. — Усмехается она, держа в руках шприцы. — Подожди минутку, пара уколов, и мы с тобой поговорим. — Взгляд Малькольма говорит, что он выдержит все, но Мартин все равно напрягается.       — И что же в твоих уколах? — спрашивает он, вызывая у нее гордую улыбку.       — Там филиал Ада. Если коротко. Если более полно, то там сочетание, до которого ты не додумался в своем «Квартете». Первый укол — йохимбин, резерпин и атропин, — поднимает она первый шприц. — Сам понимаешь, подготовка холста, нужно блокировать гортань, чтобы не кричал, нанести грунт из паники, слабости и жутких галлюцинаций. Уже красиво, не правда ли?       Мартин кивает как завороженный, наблюдая за ее руками. Страх за сына смешивается с чисто профессиональным восторгом. — А что… что в других в уколах?       Малькольм вздрагивает от этого мягкого, почти мечтательного тона отца, чувствуя, как страх холодом бежит по ослабевшим мышцам.       — Здесь слабый раствор кетамина. Для полноценной картины ада нужен фон…       — А кетамин дает искривленное ощущение времени, ощущение выхода из тела и сделает галлюцинации ярче. — Перебивает ее Мартин и слегка прищуривается, будто пытаясь разглядеть химический состав последнего укола. — Несколько часов действия будет казаться вечностью, а каждая минута затянется в часы.       — Все верно, дорогой. Остается только нанести основной цвет, и сегодня это будет огонь. Капсаицин.       — Ты серьезно?! — поднимает голову Малькольм, и в его глазах впервые плескается страх от такой перспективы. — Нет, я, конечно, понимаю, что ты пытаешься очаровать моего отца, и все такое, но блять! Может обойдемся без моего присутствия в виде подопытной крысы? — Он вновь пытается подняться на ноги, но колени дрожат так сильно, что он падает.       — Вивиан, ты… это поистине гениально. — Голос Мартина дрожит, и червячок сомнения вновь поселяется в голове Малькольма. Он вглядывается в глаза отца, пытаясь понять причину дрожи, но собственные нервы напрягаются. — А главное это нельзя остановить. Только вытерпеть или сломаться… — Хирург шепчет, и не моргая, следит за руками женщины. Малькольм напрягается еще больше. — Настоящее искусство.       — Рада, что ты понял эту красоту. А теперь увидишь на практике. — она идет в сторону мужчины.       — Ты права. — Вновь останавливает ее голос Мартина. — В том, что он мешает, я имею ввиду. Я вижу твой талант, твои умения и бескрайнюю фантазию, но, когда я вижу его… это все… Исчезает. Перестает иметь значение, потому что я все еще остаюсь отцом, и это уже не исправить ни одним кетамином. — Он фыркает и смотрит наверх, в потолок, как будто боясь смотреть и на нее, и на сына. — Даже его смерть не исправит это, наоборот, вместо любви и восторга я буду ненавидеть тебя. Хочешь, чтобы я сумел оценить твою картину по-настоящему? Покажи мне ее на ком-нибудь другом! Проведи меня по своим исследованиям, покажи свои журналы. Но он… его мучения не доставят мне удовольствия. Запри его здесь и покажи мне настоящее искусство. — Практически умоляет он, глядя в ее холодные черные глаза. Повисает абсолютная тишина, даже звуки дыхания как будто исчезают в воздухе. Малькольм ловит каждый звук исповеди, каждое слово отца, и в этот раз — веря.       — Но он предал тебя. Сначала посадил, потом и вовсе бросил. — Усмехается она, но перестает идти, внимательно разглядывает Мартина как что-то новое, еще не изведанное.       — И это хорошо. Это значит, что я правильно воспитал своего сына, даже несмотря на то, что у нас с ним кардинально различаются понятия «правильно». Он храбрый мальчик, раз сделал это. Не то чтобы мне нравилось сидеть в камере, конечно… — Пожимает плечами хирург, а Малькольм дышит через раз. Такие неуместные сейчас эмоции заполняют его, мешая думать логично и рационально. — Даже так я люблю его. — Голос Мартина доносится как будто через вату и Малькольм привычно хочет сказать, что не верит, но молчит, вслушиваясь. Будто это последнее, что он может услышать. Будто это первое, что он по-настоящему услышал. Как будто бы он верит. Слова заставляют его замереть, а тихий звук выламываемой двери сразу после — вскинуться с надеждой.       — Вот черт! — ругается Вивиан, и вылетает из комнаты, даже не закрывая дверь.       — Ну что, сынок, как тебе моя речь? — довольно улыбается Мартин, откидываясь на спинку коляски.       — Все еще не верю ни одному твоему слову. — облегченно фыркает Малькольм, отгоняя навязчивую мысль, что в этом вранье могла быть капля правды, а после громко кричит, привлекая внимание спасателей, чтобы они не обходили каждую комнату.       — Ну и зря, отец действительно любит тебя. — Его улыбка не исчезает даже тогда, когда его везут на выход под прицелом автомата.