теория вероятности

We’re rolling suicide

Serj Tankian

Жан вряд ли понимает, что именно он делает. Возможно, виной тому кровопотеря, от которой такой сладкий туман в мозгу, что это может даже нравиться? По крайней мере, это процентов на тридцать вероятнее, чем опьянение, которое, конечно, тоже нельзя исключить. Вероятность того, что он приедет, крайне мала: скорее всего, Гарри уже в отключке, его тело испещрено воображаемыми бликами дискошара – все-таки, ночь на субботу. Или Гарри снова выбросил мобильный в море – он специально покупает дешевые – и опять смотрит на залив, который и так стоит у него в глазах непрошенными слезами. Или, может быть, Гарри до сих пор в участке – вусмерть пьяный забурился в материалы дела – он находится в середине творческого процесса, и ничего вокруг него не существует. Или, может быть, Гарри убил себя? В общем, да, вероятность того, что Гарри хотя бы возьмет трубку, просто ничтожна. Но Жан все равно ищет его в списке контактов – кровь капает на разбитый экран, его невозможно яркий синий свет становится рубиновым. Порезы не такие уж глубокие, но где-то через час умереть получится. Наконец-то – хватит этого всего, он так невозможно устал, все было так глупо и бессмысленно. Зачем тогда звонить Гарри? Всегда приятно иметь крохотную несбыточную надежду? Чтобы было еще больнее? Просто по приколу? Позлить напарника напоследок? Опровергнуть теорию вероятности? Жан не знает, зачем он звонит Гарри. Гудки, гудки, гудки, сознание куда-то утекает вместе с этими тонкими красными ручейками, сил говорить становится все меньше. – Бля, – устало раздается на том конце трубки. Видимо, даже его красноречие в ступоре, – чего тебе, Вик? – по голосу нельзя понять, пьян он или ужасно устал – просто потому что он всегда пьян и всегда ужасно устал. – Гарри, приезжай, пожалуйста, – Жан сам не знает, откуда в нем столько воли или боли, чтобы попросить кого-то о помощи. – Три, сука, сорок, – на том конце трубки бормочут что-то еще, голос отдаляется, Гарри просто забыл нажать “завершить вызов”. Он приедет. Вероятности иногда не работают. Гарри выключает видеопроигрыватель, достает кассету с недосмотренным нуарным фильмом – “настоящее мужицкое кино” – по мнению Гарри, взято за так, на барахолке – он убежден, что самые ценные и редкие вещи можно только найти, а не купить, вернее, они будто сами тебя находят. И чем в более убогом месте, тем больше ценность вещи. Ну или он просто клептоман. Дома прокурено и прохладно – открыта форточка, ревашольский февраль бросает в нее из желтоватого неба асбестовую крошку снежинок. Часы показывают что-то типа трех сорока, Гарри накидывает диско-куртку прямо на домашнюю майку, бежит по полутемной – да что там, просто темной – кривой и скользкой лестнице. Бежит вовсе не потому, что волнуется за друга, он просто привык бегать. Он выпил, но вести мотокарету это не помешает. Не помешает превысить скорость в два раза, проехать на красный, еле вписаться в поворот на крутом вираже заснеженной мостовой – ночные улицы все равно пустые, будто город вымер. Он же тусовщик, ему плевать на законы, и дело совсем не том, что он к кому-то торопится и за кого-то переживает. *** Через десять минут в дверь Жана раздается достаточно весомый стук – то есть, дверь почти выламывают, – поэтому сквозь шум в ушах, возникающий от падающего давления, Жану он все-таки слышен. “Открыто”, – бормочет он, хотя, когда он входил домой этой снежной ночью, он точно закрывал дверь на ключ. Не до конца ясно, как именно Гарри оказывается перед ним, выпаливая что-то типа “ты конченый мудак, Жан, самый конченый из всех конченых мудаков, кого я когда-либо знал”. В этот момент глазах Гарри на мгновение мелькает растерянность, какой-то детский ужас, затем какое-то мягкое скорбное выражение, которое переводилось бы словам как “черт, Жан, мне так жаль…”. Естественно, Викмар не может видеть всей этой гаммы эмоций, сквозь наползающую темноту гаснущего сознания он видит только желто-зеленое диско пятно. Перед Гарри его друг и напарник в окружении пустых бутылок, рубашка густо заляпана кровью, которая – везде: на столе, на экране мобильника, почему-то на стене. Рядом с ним в небольшой лужице лежит кривой столовый нож. От взгляда на этот нож к горлу Гарри подбирается желчь. А если бы он не ответил на этот чертов звонок? А если бы Жан не позвонил? А если бы он сделал с собой этим ножом что-то, что убило бы его быстрее? Главное, не представлять, как Жан это делал. Гарри затыкает какофонию голосов в голове собственным, чуть более хриплым, чтобы замаскировать дрожь: – Бинт есть? Тебя спрашиваю вообще-то. Нету? – он уже роется в шкафу, выуживая простыню, – ты мне ответь хоть что-нибудь, мне бы хоть понимать, когда ты к праотцам отправишься. – Гарри, я не… – Я вижу, что ты не! Не думал, мать твою, Вик! – Гарри осматривает повреждения. Порезы достаточно глубокие, края рваные, это было *чертовски* больно. Сейчас главное действовать, а не сочувствовать. Порванная простыня уходит на перевязку ран. Чтобы уменьшить кровотечение, нужно заставить его поднять руки – давление упадет, и кровь перестанет вытекать так быстро. Ничего умнее, кроме того, чтобы привязать его за руки к батарее – ведь сознание он скоро потеряет, – не приходит Гарри в голову. Это выглядит дико. Плевать, как это выглядит. Он подтаскивает напарника к батарее, поднимая перевязанные руки, приматывает их к не греющей трубе. Кровь капает во все стороны: на майку Гарри, на стену, руки тоже становятся красными. Жан мало что понимает. От Гарри несет выпивкой и одеколоном. А еще заботой и недостаточно умело спрятанным страхом. Жану так неловко – не надо было звонить. Гарри наклоняется над ним, поднимает вверх его перебинтованные руки. Запястья жжет тупой болью, которая резонирует с обморочным дурманом, растущим в голове. Почему-то сейчас его непреодолимо хочется поцеловать – когда он навис над ним, в своей заснеженной расстегнутой куртке и Жан чувствует волну тепла, исходящего от этого человека. “С ума схожу, какая херня”, – испуганно думает Викмар. На другие мысли и на контроль над ними сил уже не хватает. “…или, может быть, я хотя бы смогу прижать его к себе, так крепко, чтобы выразить, насколько я его…” – к счастью для маскулинности мысль обрывается. Гарри берет в руки липкий, заляпанный в крови старый смартфон. Разбитое стекло неприятно колет пальцы. Набирает три цифры. – Служба неотложной медицинской помощи Ревашоля слушает, – усталый старческий голос диспетчера по ту сторону провода. – Кровотечение в результате травмы острым предметом… Да, несколько порезов… Да, пока еще в сознании… Нет, признаков насилия никаких… Да, Гаррьер Дюбуа, – ответив на вопросы, Гарри называет адрес. – Причину можете назвать? Попытка самоубийства? – Не могу установить, вероятно, – выдыхает Гарри. Руки в липкой крови. Куда деть разбитый мобильник – неясно, все вокруг напоминает место преступления, а древний полицейский инстинкт говорит: не трогай место преступления. – Ты зачем в скорую? – испуганно почти шепчет Викмар. – А что мне еще было делать, Вик? – в голосе Гарри пробивается настоящее отчаяние, – ты буквально истекаешь кровью. Ты же не смотреть меня позвал… на то как ты помираешь! – Я не знаю, зачем я… звонил… Но они же сообщат… – Не ссы, не сообщат. Твое счастье, что зарплату выдавали три дня назад, и твой находчивый напарник не успел ее пропить, – шутить выходит плохо. Гарри вообще не знает, что сказать. Кажется, его начинает трясти. В таких ситуациях нужно выйти в рубашке на улицу, закурить, и ждать, пока острые ледяные снежинки не сделают лучше. Он легко проводит рукой по волосам Викмара. Он не знает, как уберечь его от всей этой боли. Вернее, он знает, что не сможет этого сделать. Что он уже не смог. *** – Неотложная помощь, – у открытой двери невесомая девушка в красной куртке. Она ставит на пол оранжевый чемодан, который кажется несоразмерно большим по сравнению с ней. Красная куртка с крестом на спине и рукавах и линялыми буквами RA – Revachol ambulance – явно перешла ей по наследству от старших коллег. Она маленькая и слишком худая, совсем молодая, с темно-серыми тенями под глазами, уже окруженными лучами морщинок. Она должна была бы быть с напарником, который помог бы донести пациента до мотокареты по темной лестнице несколько этажей, но он пьет, как пьют напарники обоих мужчин, находящихся в комнате. Вызов в 4 утра, попытка самоубийства. В прокуренной квартире двое немолодых помятых мужчин. Один привязан за поднятые руки к батарее окровавленной простыней, – должно быть, его плечевые суставы уже затекли, но он не чувствует этого, так как почти потерял сознание вместе со всей этой кровью, а ей густо запачкан стол, пол и руки второго мужчины – желтые штаны, наспех накинутая на домашнюю майку зеленая куртка, мокрая от тающего снега, неопрятные бакенбарды, отросшие буро-русые волосы. Вероятно, он пьян или не спал несколько суток. В его глазах какой-то детский, надрывный ужас. На полу в углу скомкан плащ с белым прямоугольником – одежда офицера RCM. На полу и столе – пустые бутылки. Кажется, этим двоим давно уже осточертело все в жизни, разве что кроме друг друга. Глядя на привязанного к батарее мужчину, который будто сдается мирозданию, поднимая белый окровавленный флаг, она подавляет желание спросить: “и как, вы каждую ночь так практикуетесь, офицеры?” – на самом деле такое положение достаточно эффективно ослабляет кровотечение, перевязка сделана умело, хоть и наскоро, да и поднятые руки уменьшают давление, и, соответственно, скорость потери крови. – Где подозреваемый, офицер? – вместо этого без тени улыбки она обращается к человеку в зеленой куртке. Она догадывается, какие между ними отношения, но ей безразличны пристрастия хозяина тела, которое она будет лечить. – Нужно зашивать. Госпитализация? Офицер в желтых штанах потерянно кивает ей. Осмотрев раны на запястьях, она достает из оранжевого чемодана дезинфектор и бинты, делая профессиональную перевязку. Не оборачиваясь, она бесцветно сообщает: – Я должна сообщить по месту работы о попытке самоубийства. Гарри знает, что делать этого нельзя, потому что сам слывет посмешищем-суицидником у всего участка. Над ним издеваются ежечасно – в том числе, за это, но он не так горд, как напарник. Вряд ли Жан вынесет это. Вернее, вряд ли Жан не пожалеет, что сегодня позвонил ему. И вряд ли Жан позвонит ему в следующий раз, когда такое случится. А Гарри совершенно не хочется, чтобы был какой-то следующий раз. А уж если даже будет, Гарри очень не хочет узнать слишком поздно. Он кладет купюру достоинством в 10 реалов в карман медицинской куртки. – Это противозаконно, офицер, – устало говорит девушка. – Да не было никакой попытки, он на себя расческу уронил, – еще 10 реалов опускаются в карман. – Что? – с толикой жалости в голосе спрашивает она. – Что? – невозмутимо парирует офицер RCM. “В конце концов, на 20 реалов можно нормально поесть, – есть ей не хочется, – или можно сходить с Рене в кино. Да, схожу с Рене в кино”, – думает фельдшер скорой, заканчивая перевязку. Ей нет дела до этих немолодых усталых мужчин, до их отношений, до их работы, до их страданий. – Отнести поможете? – спрашивает она. – Помогу, конечно, и в больницу тоже поеду. – А вы кем приходитесь… пострадавшему? Гарри замирает в недоумении: другом? напарником? седьмой водой на киселе? единственным человеком, которому не все равно? – Эээ… тесть, – выдавливает он. – Вы хотите сказать, вы отец супруги господина Викмара? – лучевидные морщины появляются вокруг ее глаз, наверное, так она привыкла улыбаться. Ей нет дела, но это действительно смешно, самую малость. – Именно это я и хочу сказать. – Господин Дюбуа, вам вовсе не нужно мне врать. Партнер или сожитель в однополой паре тоже считается родственником. Именно эта фраза почему-то долетает сквозь полуобморочную завесу и до Жана, и тот, силясь выразить свое возмущение, пытается что-то сказать, но кровопотеря берет верх. Зато верный друг Гарри готов защитить честь напарника: – Что ты сейчас сказала? – почти ревет он, – какая пара? О чем вы вообще говорите, – он почему-то резко успокаивается, глядя на бледное, какое-то серое в этом призрачном предрассветном снежном свете лицо Викмара.