Сорок пять тиков

Небо где-то вдалеке намного ярче, чем близь небоскрёба. Однако тот тоже светится, а если быть точнее, полыхает. От него исходит жар, клубы дыма и смолистый запах, запах горящей сажи. На улице шумно, настолько шумно, что звук воды, бьющей из пожарного рукава смешивается с голосами спасённых людей. Кто-то плачет, благодарит судьбу за то, что его спасли, а кто-то в страхе трясётся, умоляя вызволить из пламени своих близких. Где-то вдалеке от всего этого ужаса мучается Ричард. Он беспокойно ходит по комнате, поглядывая на промятое место на кровати. То ещё совсем недавно было тёплым... Даже одеяло сохранило складки, которые появились после того, как Лололошку вызвали на подработку. Блогер не знает куда себя деть. Такие случаи пускай и редки, но все равно хорошо так дёргают его за нервы. Ухажер у него, что называется, золотой. Любящий, ласковый и понимающий. Бывало, придёт он домой поникший, опечаленный, а он тут как тут. Обнимет со спины, носом проводит по затылку и всякие нежности зашепчет. А то и глупость какую-нибудь смешную ляпнет. Как же тут не улыбнуться? Ладони у Ло шершавые, кожа сухая, поэтому, когда тот случайно касается ими друг друга, те словно шаркают. Как принято говорить, руки у него рабочие, самые, что ни на есть мужские. Но Ричард оклеветает своего партнёра, если скажет, что прикосновения у него неприятные. Наоборот, те тёплые, нежные. Всегда такие аккуратные, словно не плеч Ричи касаются, а льда во время оттепели после первых морозов. И как же Труман может не переживать, когда эти самые руки сейчас спасают чужие жизни? Он боится, по настоящему боится за каждый день, когда Харрис уходит на работу. А тот заверяет его, утешает, мол, не той он породы, чтобы от какого-то там огонька сгинуть. И каждый раз громко чмокает, притягивая его лицо за щеки к себе. Успокоить так пытается. Ричарду не остаётся ничего другого, как поверить сожителю . Он трогает губы кончиками пальцев, провожая взглядом высокий силуэт клетчатого. Обычно, подросток при первой же попытке звонит ему по телефонному аппарату. Радостно подшучивает над ним, мол вот, переживал то, зря! Но на сей раз звонка почему-то нет. Это заставляет Ричарда напрячься, ещё больше нервничать. Он суетливо сжимает ткань футболки и наконец садится на кровать, глубоко вдыхая. Считает каждый «тик» часов, оттягивая момент звонка на пожарный участок, где работает Ло. Когда звучит ровно сорок пять «тиков», парень поднимается с кровати и уходит в прихожую. Набирает на клавиатуре телефона короткий номер, а после, прислоняет трубку к уху, вслушиваясь в гудки. С ним здороваются, спрашивают, какова причина вызова. А он беспокойно трогает прядь волос. Однако на его вопрос, где сейчас второй отряд, ответа нет. Говорят, работают. Труман умоляет, чтобы ему сказали адрес. Ну не может он сидеть на месте и просто ждать. Сердце словно чем-то тупым царапают. Парень каждый раз клянётся, что после этого вызова он прогонит Дейва с этой подработки. Что будет рвать и метать, рыдать и умолять, дабы парниша прислушался к нему. Пусть бросит всё это, ради него бросит! Он кутается в его толстовку, наспех обувается и выключив свет, закрывает квартиру. Выбегает с лестничной площадки и спускается вниз. Юноша чувствует, как от бега начинает жечь лёгкие. Воздух ночью холодный, но сейчас это не особо волнует. Ричард благодарен всем сердцем диспетчеру, который сказал ему, где сейчас работает второй отряд. Он погряз в надежде, что всё хорошо, что Лололошка жив и цел. Почему не думая садится в машину, которой махал рукой. Труман поступает как дурак, когда рискует своей жизнью, дабы убедиться, что с любимым всё в порядке. Ему повезло, что мужчина, согласившийся ему помочь, не оказался кем-то сомнительным. Здание более не светится, огня нет. Лишь дым и запах палёного. Он видит несколько коллег Дейва и убегает к ним. Его придерживает милиционер, говоря, что туда нельзя. Опасно, вдруг упадёт что-то? --Где мой парень? Где он?,—спрашивает Ричард, чувствуя, как сердце колотится с неимоверной скоростью,-- Лололошка!—зовёт его юноша. От беспокойства глаза начинают слезиться. Щеки вскоре становятся мокрыми. Харриса пихают в плечо, дабы тот обернулся. Товарищ буркнул, мол, твой пришел. А он наконец слышит сквозь шум, как плачет Труман. Так горько горько, словно тот умер. Он снимает с себя перчатки и расстёгивает комбинезон до пояса, оставляя тот болтаться так. --Тьфу, дурак, сказал же, чтобы спать ложился,—ругнулся парень и спешно пошел к нему, хмурясь. Говорит он всё это вовсе не от злости или пренебрежения. От любви, только от любви и беспокойства за блогера. -- Ричи, ну что ты сопли распустил?—заботливо тянет он, оказавшись рядом с ним. Кивает милиционеру, мол, всё хорошо, дабы тот отпустил Ричарда. А тот поднимает взгляд, всхлипывает и бросается ему на шею. А плачет то, плачет как. Навзрыд. --Миленький мой, хороший. Я чуть с ума не сошел. Ты так долго, так долго!,—хлюпая носом, говорил парень. Его пальцы испачкались в саже, а нос неприятно резал запах дыма. Лололошка убирает одним движением с его лба волосы и целует в него. Он весь сырой, грязный, но знает, что Ричи это не остановит. Не отлипнет, пока дома не окажутся. --Ну-у, перестань плакать, я же живой. Да ещё и здоровый. Чего ты..Ну не плачь, Ричи,—ласково шепчет ему шарфик, хотя и понимает, что тому лучше выплакаться. --Поехали домой. Я тебе..я тебе и одежду чистую принесу, а потом..потом борща налью. Хочешь борща?,—растерянно спрашивает Ричард, заглядывая в глаза Харриса. Те чистые и до невозможности добрые. Он кутает его глубже в толстовку ,что ему велика. А то ещё замёрзнет... Заправляет выпавшие локоны волос за уши, отдаленно думая, что пранкер с таким бардаком на голове довольно милый. --Солнышко, сейчас четыре часа утра...—хотел было возразить он, но увидев взгляд блогера, вдохнул и улыбнулся,—самое время для борща. Поехали домой.