Можно я тебя поцелую?

      Уэнсдей вошла в комнату так, будто шаги её ничего не значили и не оставляли за собой ни звука, ни смысла, и, не сказав ни слова, закрыла за собой дверь, которая щёлкнула с очень ясной определённостью.       Она краем глаза оценила привычный беспорядок, где вещи Энид, как всегда, были разбросаны с той небрежной уверенностью, с какой живут только те, кто знает, что их примут в любом состоянии, но на кровати, вопреки ожиданиям, не было Бруно, не было скрещённых рук, ног или приглушённого смеха — только одна Энид, тихая и сосредоточенная, глядящая в экран телефона.       — О! Уэнсдей, ты пришла, — с такой простой и слишком тёплой для позднего вечера улыбкой сказала Энид и практически сразу отложила телефон, будто внутренне собиралась выдать что-то важное, что никак не решалась проговорить.       — Я спать хочу, — ответила Уэнсдей, не смотря в её сторону, одновременно стягивая через голову чёрную кофту, движения были автоматическими, как если бы тело действовало отдельно от мыслей, и уже через секунду она устроилась на кровати, отвернувшись к стене с тем отчуждённым спокойствием, которое не требовало продолжения диалога.       — Понятно… — Энид замолчала на несколько секунд, словно надеялась, что тишина подскажет нужные слова, — может, мы завтра сходим куда-нибудь? Просто ты и я.       — У тебя есть с кем проводить время, — тихо, без остроты, но с едва уловимым напряжением в голосе сказала Уэнсдей, и это прозвучало почти как утверждение, не оставляющее места для возражений.       Энид нахмурилась и медленно опустила взгляд, будто в этих словах прятался тонкий упрёк, который она не могла полностью понять, но всё же ощущала кожей, как прохладный сквозняк в слишком тёплой комнате.       — Ты про Бруно? — неуверенно спросила она, словно пыталась угадать, куда ведёт этот разговор, и стоит ли ей идти за ним дальше.       Ответа не последовало. Уэнсдей не пошевелилась, не изменила ни положения тела, ни выражения лица, будто её молчание само по себе было чётким, холодным «да», которое не нуждалось в подтверждении.       — Мы ведь почти не видимся в последнее время, — наконец выдохнула Энид, и в этом дыхании было больше усталости, чем обиды, — я скучаю по тебе, Уэнсдей, и не знаю, как ещё об этом сказать, чтобы ты захотела услышать.       Слова задели что-то внутри, но Уэнсдей лишь повернулась чуть ближе к центру кровати, позволяя себе короткий взгляд в сторону Энид — отстранённый, сдержанный, изучающий, — словно она пыталась зацепиться за её лицо, чтобы понять, что там происходит, прежде чем дать слабый, но внятный ответ.       — Ты же сама сказала, что не хочешь быть частью того, что я делаю, — произнесла она негромко, но отчётливо, не стараясь звучать грубо, просто отсекая путь назад, которого, как ей казалось, Энид не хотела изначально.       — Я знаю, — кивнула Энид, снова приподняв взгляд и крепче сжав пальцы на одеяле, — но разве это значит, что мы не можем просто быть вместе, хотя бы немного, просто сидеть рядом и не чувствовать, что всё разрушается?       Уэнсдей прикрыла глаза на пару секунд, и в этой короткой паузе проскользнуло что-то невидимое, слишком личное, что она тут же спрятала под привычной холодной маской, как делает всегда, когда чувствует, что контроль уходит слишком быстро.       — Ты знаешь, что это расследование занимает всё моё время, — сказала она, глядя в потолок, будто искала там опору, которой в комнате давно не было, — я не могу отвлекаться, если хочу довести всё до конца.       Энид старалась сидеть спокойно, не делая резких движений и не выдавая ни единой эмоции, но плечи её всё равно были чуть приподняты, а дыхание то замирало, то снова становилось заметным, потому что напряжение всё равно ощущалось в теле, несмотря на все попытки спрятать его под беззаботным выражением лица.       — Можно я к тебе лягу? — спросила она с неожиданной прямотой, будто не дав себе времени обдумать, стоит ли сейчас это произносить вслух.       — Что? — Уэнсдей подняла взгляд, не скрывая удивления, хотя в интонации всё ещё оставалось то же спокойствие, с которым она отвечала на всё, что ей казалось слишком личным.       — Ну, ты же помнишь, как мы тогда засыпали вместе в прошлом году, — продолжила Энид, и в её голосе прозвучала такая лёгкая ностальгия, что на мгновение стало теплее, — у тебя тогда была бессонница, и я тебе помогла, прям буквально за неделю, ты сама говорила.       Уэнсдей не сразу ответила, лишь отвела взгляд вниз, в сторону пола или, может быть, куда-то в себя, туда, где она пыталась удержать равновесие, чтобы не выдать ни одного настоящего чувства.       — Ложись, если тебе от этого спокойнее, — сказала она тихо, едва ли не шёпотом, и отвернулась к стене, стараясь, чтобы её лицо не оставалось на виду ни секунды лишней.       Энид тут же вскочила с места и мгновенно оказалась на чужой кровати, будто всё это было заранее спланировано и ей оставалось только получить разрешение, чтобы сорваться с места.       Она устроилась рядом, аккуратно повернувшись лицом к Уэнсдей, и, не раздумывая ни секунды, обвила рукой её талию, словно это было для неё самым естественным действием на свете, таким, к которому не нужно было готовиться.       Уэнсдей резко зажмурила глаза, а лицо её стало горячим, будто кто-то поднёс к нему ладонь, хотя комната оставалась прохладной и тихой, и единственным источником напряжения была теперь близость, от которой она не знала, куда деться.       — Убери руку, — выдавила она, не поворачивая головы, стараясь сохранить хотя бы внешнюю невозмутимость.       — Не уберу, — ответила Энид почти мгновенно, и в этих словах было столько детского упрямства, что Уэнсдей захотелось стиснуть зубы, лишь бы не сорваться и не сказать то, чего она точно потом не сможет забрать обратно.       — Энид, — произнесла она медленно и с усилием, будто это имя стало вдруг слишком тяжёлым, чтобы легко сходить с языка.       Она развернулась к ней лицом, решив всё же сказать это в глаза, но замерла в ту же секунду, потому что расстояния не осталось вовсе, и перед ней было лицо Энид — открытое, тёплое, спокойное, и слишком близкое, чтобы можно было не реагировать.       Взгляд её сначала упал вниз, и только когда глаза зацепились за губы Энид, Уэнсдей с силой подняла его выше, словно ловила себя за руку на том, что не хотела признавать даже внутри головы.       Они молча смотрели друг на друга, не произнося ни слова, и эта тишина тянулась слишком долго, чтобы остаться случайной, но в какой-то момент Энид отвела глаза и медленно убрала руку, стараясь не прикасаться больше, как будто вдруг почувствовала, что перешла какую-то грань.       — Прости… — пробормотала она и уже не смотрела в ответ, словно надеялась, что если не поймать взгляд Уэнсдей, то и неловкость можно будет проглотить вместе с воздухом.       — Всё в порядке, спокойной ночи, — выдохнула Уэнсдей и снова повернулась к стене, сжав пальцы на одеяле так крепко, как только могла, чтобы удержать внутри всё, что хотелось выбросить наружу.       Энид тоже отвернулась, сделав глубокий, неторопливый вдох.       Уэнсдей не могла выбросить из головы то, как выглядело лицо Энид, когда расстояние между ними исчезло — не из-за какой-то внезапной романтики или слабости, а просто потому, что эта близость оказалась слишком осязаемой, слишком настоящей, и от этого внутри что-то сжалось, а потом расплылось в таком горячем, беспокойном чувстве, которое она не привыкла позволять себе чувствовать.       А её губы — мягкие, чуть приоткрытые, такие живые — стали для Уэнсдей странным фокусом, к которому всё время возвращался взгляд, даже когда она заставляла себя смотреть выше, и всё это не имело ничего общего с тем, какой она привыкла быть, и с тем, как она обычно чувствовала, потому что желание прикоснуться возникло слишком резко, слишком чётко, и не хотело уходить, несмотря на все внутренние запреты.       Очень хотелось повернуться, обхватить Энид за плечи, развернуть к себе, прижать крепко, без слов, и наконец поцеловать так, чтобы у той не осталось ни сомнений, ни лишних мыслей, чтобы она поняла — не нужен ей никакой мальчик с гелем в волосах и фразами из фильмов, потому что всё настоящее уже рядом, прямо здесь, и давно готово стать чем-то большим, чем просто дружба.       Но Уэнсдей никогда не сделает этого, потому что привыкла держать дистанцию, привыкла, что чувства — это слабость, а слабость она ненавидела с детства, особенно в себе.       — Уэнсдей, — позвала вдруг Энид, и голос её прозвучал выдержано и осторожно, так, как зовут того, кто, может быть, уже ушёл куда-то в себя и не спешит возвращаться.       Уэнсдей не ответила сразу, лишь перевернулась на спину, глядя в потолок, где, конечно, не было ни одного ответа, но было хотя бы нейтральное пространство, в котором можно было скрыться от себя самой, хоть на пару секунд.       Энид между тем села, приподнявшись над кроватью, и Уэнсдей сразу почувствовала, что что-то изменилось — в дыхании, в тишине, в том, как медленно и уверенно она двинулась вперёд, не спрашивая разрешения у мира, только у неё.       И вот Энид уже сидела у неё на бёдрах, безмятежно глядя сверху вниз, но очень внимательно, словно ждала не одобрения, а честности.       — Ты чего творишь, Энид? — быстро выдохнула Уэнсдей, стараясь не показать, насколько её захлестнуло волнением, и как сложно стало контролировать себя, когда та сидит на ней.       — Можно я тебя поцелую? — спросила Синклер, не отводя взгляда, и в этой просьбе не было ничего игривого, только очень тихая решимость, на которую Уэнсдей не была готова.       Она отвернулась, нахмурилась, долго молчала, будто каждое слово приходилось вытягивать изнутри, и в итоге медленно кивнула, ни на мгновение не позволяя себе подумать, к чему это приведёт и как всё изменится после.       Энид не колебалась ни секунды, наклонилась вперёд, вложив в движение всю ту энергию, которая копилась в ней всё это время, и когда её губы сомкнулись с губами Уэнсдей, всё остальное растворилось — не осталось комнаты, не осталось страха, только жаркое, смелое, нетерпеливое прикосновение, в котором не было ни границ, ни стеснения, только потребность быть ближе, дышать тем же воздухом и чувствовать каждую секунду вместе.       Уэнсдей инстинктивно подалась навстречу, отвечая так, словно всё, что она сдерживала раньше, теперь выходило наружу, и даже дыхание сбилось от количества эмоций, которые переполняли грудь, но в какой-то момент она отстранилась, прикрыв глаза, будто хотела зафиксировать это чувство, прежде чем оно распадётся на воспоминания.       Энид, не сказав ни слова, опустилась вниз, положив голову ей на грудь, и через пару минут уже заснула. Она сопела совсем тихо, что даже Аддамс это показалось слишком милым. А руки Синклер были очень нежными и такими беззащитными, и в этой тишине было что-то странно правильное, как будто всё стало на свои места.       Она была действительно чудной, совершенно непредсказуемой, и, возможно, не всегда понятной, но именно это и нравилось Уэнсдей больше всего, потому что рядом с ней исчезала необходимость объяснять, почему сердце вдруг начинает стучать чаще.       Всё происходящее казалось странным, скорее ненастоящим, словно вырванным из какого-то сна, который не хочется терять, даже если утром всё исчезнет, но Уэнсдей всё равно надеялась, что это правда, что всё происходящее — её реальность, и пока Энид мирно спала у неё на груди, она осторожно гладила её по волосам, позволяя себе быть мягкой хотя бы сейчас, в темноте.