Последние слова

Лука помнит яркую, ослепляющую вспышку света, помнит глухой хлопок. Помнит, как в это время знакомое тело перед ним остывало, как кровь свертывалась медной корочкой, а затем медленно коптилась, когда языки пламени бережно обнимали её тело. С энтузиазмом огонь поедал ткань, кожу, обнажая белые кости и мясо. Лука пытался отогнать его смахнуть, потушить, но пламя не хотело отдавать то, что ему понравилось, оно присвоило её тело себе. Действительно, жизнь Хёны больше не принадлежит ему, никогда не принадлежала, и никому теперь не пренадлежит. Спустя какое время он перестал ощущать свое тело, оно перестало его слушаться, отказывалось двигаться, мысли в голове стали мутными. Лука сощурился и улыбнулся, затем медленно лёг рядом с трупом той, которая больше никогда не споет ему, не поиграет с ним в считалочку, не разберёт для него кубик рубрика, и прижался ближе, желая как никогда того, чтобы огненные объятия забрали и его… Конечно, ничего не вышло. Конечно, его вытащили из огня, ему, настоящей звезде сцены, ни за что бы не дали умереть так просто. Первый раз он проснулся на больничной койке, во второй, третий и даже на пятый раз все было так же. Организм просто не позволял его сознанию функционировать долго, поэтому его пробуждения сопровождались бредом и не длились больше десяти минут. Затем он снова погружался то в темноту, то просто в странный набор пережитых событий, лишенных порядка, который тут же забывался. Для него все это ощущалось так, будто он просто спит, затем приоткрывает глаза на пару секунд, а потом вновь засыпает, зная, что у него есть ещё пару часов до того, как его поднимут. Можно поспать ещё чуть-чуть… А потом он проснулся по-настоящему. Почувствовал невыносимую боль, увидел режущие глаза яркий свет и белые стены, белый халат на себе и собственную руку с катетером, которая была почти полностью забинтована. На осознание происходящего ему требовалось слишком много времени, однако на то, чтобы вспомнить все события до, понадобилось ещё больше. А потом только прострация, тупой взгляд несмыкающихся глаз в потолок до потемнения. Сцена, это блядская сцена. Хёна в маске и кепке, она не смотрит на него. Он радостно движется к ней, желая обнять, но она обнимает его первым. Вдруг громкий хлопок, совсем рядом, её испуганный взгляд. Дальше ему и не нужно вспоминать, нет необходимости. Хёна мертва. Окончательно. Из-за него. Сейчас хотелось кричать, громко, рвать на голове волосы, но тело продолжало казаться тяжёлой глыбой, пальцы не сжимались, слезы не шли, глаза перестали моргать. Она крепко сжимает его в объятиях, цепляясь пальцами за одежду, её тихий голос иногда дрожит, но она продолжает говорить до последнего. Лука ничего не понимает, тогда не понимал. Теперь она ничего ему не скажет, никогда больше на него не посмотрит, никогда не споет с ним на сцене. Это его вина. Только Лука в этом виноват. Если бы он не стоял истуканом, если бы отдернул её в сторону, если бы не обнял, не побежал к ней на встречу, если бы он увидел, что на него направлено дуло пистолета, если бы… Воспоминания пулями врезаются в голову, мысли шумят на фоне, осознание произошедшего отвратительно настолько, что кажется, будто его царапают когтями, разрывая внутренности. Казалось, что сердце остановилось. Лука хотел, чтобы это было так.

***

             Восстановление… Занимало слишком много времени. Ещё долгое время встать с койки для него было непосильной задачей, поэтому Лука просто лежал бревном, не жив и не мёртв. Капельницы, осмотры, лекарства, операции… Все воспоминания наложились друг на друга, смешавшись с видениями и истериками. Лука полностью перестал ощущать время, как будто его никогда и не было, тело казалось чужим и не слушалось, иногда ему казалось, что кожа горит, хотелось царапать ее до мяса, лишь бы это кончилось. К сожалению, такие поступки не поощерялись и довольно быстро прерывались, объясняясь «фантомными болями». Но Лука не верил, он знал, что его кожа медленно коптилась под бинтами, ощущения казались слишком реальными. Как и чьи-то внезапные прикосновения. Иногда кто-то касался его рук и плеч, иногда как будто висел на нем или обнимал, посреди ночи он мог проснуться от удара по лицу, но никогда не находил никого рядом. Он слышал знакомые голоса, произносящие его имя, но никогда не мог найти их источник: к какому бы углу он не подходил, шёпот оставался таким же тихим. Дразнил, игрался, прятался, вынуждая вновь плакать от одиночества. Он звал в ответ, кричал, ругался, пытался заговорить, но тогда голос совсем пропадал. Лука уже не был уверен, что просто не сходит с ума. Ему часто снились кошмары, каждый пережитый внутри сна раунд наполнялся новыми отвратительным событиями, отчего Лука не всегда мог отличить то, что произошло взаправду, от того, что додумал его мозг. Каждый раз в историю память вставляет новые кусочки, дополняя картину, опустошая его изнутри, не оставляя сил на эмоции. Некоторым из них он верил, но многие отрицал. Даже если что-то из этого было реальностью, проще в это не верить, создавая менее травмирующие воспоминания. Сегунам все равно на это, они лишь ждут момента, когда его состояние станет стабильно, чтобы снова выпустить Луку на сцену. Нетерпеливые. Как будто если бы им переворошили душу, они бы смиренно улыбались, продолжая «плясать» на сцене с костылями. К слову, о костылях, он наконец-то может свободно двигаться, если опустить хромоту, заторможенность, невозможность сгибать конечности как раньше и потерю многих навыков мелкой моторики. На шпагат он больше никогда не сядет, но… Все же лучше, чем лежать камнем.

***

Лука смотрит на себя в зеркало, притрагивается кончиками пальцев к отражающей поверхности, как будто не до конца доверяя тому, что видит. Его лицо выглядит почти так же, как и раньше, только на нем теперь есть маленькая накладная повязка, несколько заметных шрамов и швов, как и на всем его теле. Впрочем, это довольно хороший результат для человека, чуть не сгоревшего в пожаре, чудеса да и только. Отражение не перестаёт казаться ненастоящим после того, как он притрагивается к зеркалу, и даже после того, как он ощупывает лицо, чувство подделки не исчезает. Тело как будто не его. Луку трогают не его руки, он почти не ощущает их. Это не его лицо, не его взгляд, тело не принадлежит ему. Все, что его окружает, ненастоящее, это все иллюзия. Иначе почему он жив, а другие нет? Почему со сцены живым вышел только он? Нет, это все не правда. На него смотрят глаза, стеклянные от страха, как будто увидели монстра. Человек напротив начинает зачем-то царапать лицо. Наверное, ему должно быть больно. Почему все его выступления заканчивались неоспоримый победой и приносили счастье лишь от одной мысли, что он может пожить еще, а последнее лишило всего, что у него было, забрав жизнь той, которая была для него всем? Этого не может быть. Чужие руки царапают лицо напротив, сразу оставляя красные дорожки. Кожа становится мокрой от слез, поэтому царапать лицо сложнее. Лука пытается зацепиться руками за что-то, чтобы почувствовать опору, свое тело, но они только скользят. Он нащупывает что-то шершавое и с силой тянет, оно с лёгкостью отрывается, а затем выпадает из руки. Другая рука нащупывает в это время какие-то нитки. Ногтями он пытается подцепить их, хочет оторвать, чтобы почувствовать что-то реальное. Хоть что-то настоящее, не фальшивое. Он не хочет подделку, которая рассыпится, ему не нужна фальшивка. Нужно, чтобы руки за что-то крепко ухватились и не отпускали, чтобы оно было реальным. Лука хочет почувствовать опору, а не пустоту под ногами, тепло под ладонями, а не холодный воздух, жизнь, а не существование. Это не реально. Из зеркала на него смотрит заплаканное детское лицо с широко раскрытыми глазами. Мальчик размазывает по лицу кровь и слёзы, шмыгая носом, вся его гримаса отражает страдания, просит о помощи. Наверное, малыша кто-то обидел? Может, его бросили? Лука хочет его успокоить, ведь рядом с ним никого. Ни зелёной травы, ни голубого неба, ни красных цветов с ярко-желтой сердцивиной. Он тянет к ребёнку дрожащую руку, но утыкается в какое-то стекло, скользя по его поверхности и оставляя красные разводы. — Не плачь..... Не плачь…

***

Лист нотной бумаги оставался пустым через пять минут, двадцать и даже через час. Казалось бы, Лука столько пережил, строчки со скрипичными ключами, деленные на такты, должны манить его своей свободой, возможностью высказаться, тягучей мелодией рассказать о наболевшем, с помощью крещендо передать напряжение, но… Он не хочет этого. Он вообще не уверен, что заслуживает выводить ноты на бумаге и наслаждаться пением, после того, что сделал. Кто вообще сказал, что он может чувствовать себя свободным и счастливым, как и она когда-то? Если бы не Хёна, кем бы он был? Грифель карандаша крошится от сильного нажатия, Лука равнодушно наблюдает за тем, как его крошки разлетаются по бумаге. Глупой болванкой, подобной человеку. Пустышкой, неспособной к творчеству и к общению. Никем. Он наклоняет голову вбок, отрывая карандаш от бумаги. Теперь лист бумаги испорчен крупной черной точкой, едва не ставшей дыркой. Вокруг неё россыпь мелкой серой пыли и отломившийся кончик грифеля. Лука смахивает их, пачкая тыльную сторону ладони и размазывая все по бумаге. Теперь этот след напоминает ему себя. Недоразумение, грязью запятнавшее то, что могло стать шедевром. Даже если стереть его, лист бумаги все равно останется испорчен. Глаза мокнут, теперь на бумагу поочерёдно шлепаются капли, слезы впитываются, создавая некрасивые разводы, заставляя бумагу изгибаться волной. Даже если он исчезнет, ничто не возвратит Хёну к жизни. Тогда, её последние слова… Что же ты хотела сказать мне, Хёна?…

***

В один из дней ему приносят тёмный глинянный горшок с землёй, ставят лампу в комнате, сосуд с изогнутым кончиком, лопатку и пакетики с неизвестным содержанием. Лука сразу понимает, что вновь стал подопытной крысой. Потом ему долго рассказывают о задаче: что Луке нужно делать, в каком порядке, чего нельзя допустить и много-много слов, которые проносится мимо ушей. В итоге, он запоминает базовый минимум информации, который будет необходим: ему принесут нечто, что нужно переместить в горшок, не повредив. Затем, за этим нужно ухаживать: лить воду, что-то подсыпать, включать лампу, чтобы оно не умерло. Лука не уверен, что ему назвали чёткий порядок инструкций или частоту, с которой все действия должны совершаться, поэтому несколько минут в ошеломленнии смотрит на темно-зелёный росток в прозрачном сосуде. Затем трогает, сначала едва касаясь, а затем чуть грубее сжимая прохрадные отростки. Что-то укалывет его, заставляя отдернуть руку, при этом широко раскрывая глаза в детском восхищении. Живое растение, настоящее. Бесконечным методом проб и ошибок, он нашёл золотую середину, при которой росток начал расти, не осыпаясь и не желтея. Тонкие стволы крепли, уже больше походя на зелёные веточки, новые листья темнели, преобретая зубчатые формы. Удивительно, но лишние хлопоты не стали бременем, наоборот, Лука чувствовал себя полезным, нужным. Теперь иногда улыбался без повода, смотря за тем, как земля впитывает воду, хотя в душе все равно было чувство, от которого он не мог избавиться. Казалось, он не заслужил чувствовать себя так. Боялся, что однажды растение умрёт из-за его неумелых рук. Но оно росло, покрываясь шипами, все больше пуская корни, становясь выше. Так, в один из дней, у растения появились отростки-шарики. Они становились все больше, а потом начали раскрываться. Маленький колючий кустик покрылся бордовыми цветочками, которые Лука видел впервые. Это были не пять пластиковых лепестков, в центре которых красуется линза с камерой, это было множество красных и бархатных язычков, которые прижались друг к другу по кругу, да так плотно, что не видно сердцивины. Да, Лука часто неосознанно сравнивал этот росточек с ней. Он был хрупким, но с каждым днем все рос, становясь больше и сильнее, спустя время храбрее тянулся к свету, покрывался шипами, от чего казался устрашающим. Теперь все его сторонились, хотя цветочек Так старался, чтобы никто его не ранил. Конечно, все это было не просто так, а чтобы потом открыться с другой, нежной стороны, раскрыв благородные красные бутоны, заполняя комнату своим ароматом. Да, он часто вспоминал слова Хёны, смотря на этот цветок. Она сказала: «Прощай себя, живи с любовью.» Так, может, он может простить себе свои ошибки, начав сначала? Имеет ли он право снова любить?..

***

Не имеет, никогда не имел и не заслуживает. Колени с хлопком касаются пола, падая на что-то острое. Лука голыми руками пытается собрать в кучу черепки, режет пальцы осколками стеклянного купола, крошит комья земли, окончательно разрушая корневую систему. Цветок распластался по полу, сбросив несколько распустившихся бутонов, несколько стеблей сломались, а крупные корни у основания порвались. Он умрёт, но мозг все равно предлагает вернуть цветок в горшок, не теряя надежды на то, что растение выживет. Но это невозможно. Ему некуда поместить его, у него нет нормальной земли, он не сможет восстановить сломанные стебли. Руки еще немного обреченно сгребают осколки, размазывая кровь и грязь по чистому полу. Лука успокаивает себя мыслями о том, что цветок бы все равно умер. «Растения не живут вечно, к тому же, в последнее время листья стали желтеть,» — красные от слез глаза с грустью смотрят на то, что когда-то каждый день помогало ему вставать с постели, заставляло улыбаться и вновь двигаться, пусть и потихоньку, но отпускать прошлое. Теперь это неважно. Медленно, но Лука опускается рядом, несмотря на дрожь и боль в теле. Его взгляд устремлен в темно-кровавый бутон, который сердцевиной смотрит на него. Осуждает, ненавидит, проклинает. Плачет, улыбается, любит. Умирает. Лука пристально смотрит в ответ, тоже улыбается, так же плачет. Он сжимает красную ладонь в кулак и поднимает в воздух. Теперь над цветком нависает тень. Тот, кто видел только страдания, может причинять только то же самое в ответ. Кулак гирей опускается на бутон, прижимая к полу. Лука тщательно давит его его круговыми движениями, водя кулаком в разные стороны, слышит хлюпающие звуки, чувствует дурманящий и жгучий аромат. Листья и лепестки превращаются в кашицу, которая оставляет красные следы на белом полу, пыльца сладким запахом бьет в нос. Лука рыдает. Надрывисто и истерически. Как будто на месте цветка он сам. Как будто это его мучают, ему ломают с хрустом кости и разрывают на куски, размазывая кровавое месиво по полу. Лука скручивается калачиком, прижимая к груди кулаки с кашицей, которая когда-то была красивым цветком. Он не способен любить, только разрушать.