Злость и сожаления

Наконец-то свободен. В его венах кипит ярость, животное нутро несет дальше от больницы, от стен, которые он даже не видел, будучи заперт в четырех стенах, скован унизительными цепями и ошейником — как нашкодивший пес, как кто-то, кто не заслуживает считаться человеком и хуже любого животного. Но это не правда. Он превосходит их. Сила хайда освободила его. И сейчас — он освободил себя. Во всех смыслах: оков вокруг его тела и разума больше нет. «Уиллоухилл» позади, а Лорел мертва: даже если его ждет безумие… лучше так. Но Тайлер уверен, что мыслит как никогда ясно. Фейрберн была занозой в заднице. Сказки о том, что его можно вылечить? От чего, от запертого внутри монстра, единственное оружие против которого — электрошок? И что бы случилось даже если бы он захотел сотрудничать — убийца научился смирять себя, давайте попьем чай и отпустим его на свободу? Даже самый законченный идиот не поверил бы в это. Но Тайлер подыграл. Фейрберн думала, что видит сквозь него: ах если бы. Зажатая в рамках своего эго и альтруизма она пыталась достучаться. Все эти вопросы — о его отце, об Уэнсдей, анализ того, что его трогает, что обращается к Тайлеру, не к хайду… В этом была ее ошибка. Нет никакого другого «Тайлера». Он и есть хайд. — Уэнсдей Аддамс помогла вас поймать. Я слышала, вы… общались. Он только усмехнулся. — Она подала официальный запрос на допуск к встрече с вами, — обронила она в другой раз. Его лицо дрогнуло. Он тут же оскалился, зная, как она это воспримет. — Буду рад видеть. Фейрберн посмотрела проницательно, как будто действительно могла понять, сколько в этом правды. Сколько бравады, сколько уязвленности — тогда как он знал, она придет. Не раз прокручивал в голове, что сделает, какими фразами заставит приблизиться. Отрицая истинные причины своих надежд. Само существование надежды. Пускай Фейрберн думает, что в нем осталось человеческое. Что-то помимо злости, с которой он рвался из клетки, увидев отца — показав свою истинную суть, потому что ничего иного в нем не осталось. И трус больше не появлялся. Его смерть стала закономерным итогом. Тайлеру даже жаль, что… Он фыркает. Заурядная внешность? Недотягивающий до приемлемого кофе? Аддамс готовилась к их встрече не меньше него — только, к его удивлению, оказалась готова куда лучше. Он ждал ее, да, ждал ту девушку, который смог пробраться под кожу, в самое сердце, ту, которая не боится ничего, и ту, которую он все-таки смог напугать. Осознание, что она пришла только чтобы заручиться его помощью в расследовании — как было раньше — ощущалось словно пощечина. Он знал, что ее тянет к нему, что она злится, что она не сможет жить спокойно, но… это было слишком. Что бы истерзанный злостью и пышущий расчетом разум ему ни говорил. Услышать то, что она здесь ради расследования сразу после того, как она сказала, что последний родной человек мертв, было хуже кинжала в спину. Пускай он и заслужил, пускай это уравнивало их, делало месть Уэнсдей изощренной… Месть, которую она не планировала сознательно. И именно это задевает больше всего. После всего, что между ними было, она снова использует его. Снова прикрывается делами — когда он знает, да, знает, что она влюблена в него. Уэнсдей Аддамс не тот человек, чьи чувства уходят вникуда. Но и он — частично тоже всего лишь человек, и потому разум бессилен перед жаждущим понимания сердца. Не привычного понимания, нет. Принятия его природы. Понимания его собственного — он не безразличен. Куда больше, чем был когда-то отцу. Как иронично: Уэнсдей оказалась трусихой не лучше Донована — отрицая свои чувства и ответственность, придя под давлением, пускай ее давление отличалось от бессмысленного чувства вины отца. Он ненавидит ее. Он жаждет ее. Увидеть ее в коридоре было испытанием, потому что он снова, ублюдской частью себя, какую-то секунду надеялся, но знал — она пришла туда не ради него. Иначе и Лорел убил бы не он. Животная часть взяла свое, но он не убил бы ее. Нет, это было бы слишком легко, это поставило бы точку, которая ему не нужна; он доверяет себе, доверяет чутью, которое говорит, что ничего еще не кончено… И потому, обратившись обратно в человека, найдя подобие одежды и укрывшись в канализации, он сожалеет. О том, что они так и не смогли нормально поговорить, потому что оба слишком горды. О том, что он слышал в новостях — она в коме. О том, что он представляет из себя пародию на человека, такой могучий в своей злости, но дрожащий и холодный сейчас. Что думают ее родители? Работая бариста, он слышал об их семье всякое — люди болтали обо всем подряд, сплетничая даже об изгоях, которых так презирали. Ее родители были необычными, как и сама Уэнсдей. Возможно, они бы даже сочли произошедшее попыткой флирта. Если бы только он точно знал, что она очнется. Но Уэнсдей должна. Она упертая. Сожаление в нем снова перерастает в злость. Если бы она приняла его… о, он не врал. Он бросил бы к их ногам мир — стоял бы с ней спина к спине, бок о бок, защищая, полагаясь… Два гениальных разума, ее хрупкая сила, его монструозная натура. Им не было бы равных. Он может представить, как стоит у ее кровати в палате, как наблюдает за ее лицом: неестественно налившимся цветом от вливаемых лекарств. Прибор рядом тихо отсчитывает ее пульс, медленный, размеренный до зубного скрежета — обозначающий жизнь и так же безлико считающий удары до смерти. Как легко было бы отключить ее. Смотреть на нее, думая об этом. Закончить начатое — не когтями, но легким движением самых что ни на есть человеческих пальцев. Пальцев, которые когда-то касались ее щеки. Придерживали за шею. Он и сейчас чувствует ее холодное, приветственное тепло на кончиках своих пальцев. «Так и знала, что тебе не хватит духа меня прикончить». Ее голос пронзает тишину, и Тайлер вздрагивает, моргает, прежде чем собирается, выныривает из морока и судорожно сжимает канализационную решетку. Ему холодно, в желудке пусто — несмотря на свои способности, организм ослаб и уже чувствует приближение болезни. Закончить начатое. Похоронить. Потому что исправить, говорит разум, ничего нельзя. Разве что Уэнсдей сама захочет найти его… Вожделение борется с надеждой. Злость — с сожалениями. К сожалению, он все еще частично человек. Трус, как и Гейтс, чьим страхом он упивался, зная, что вот-вот вонзит в нее когти, и что она знает это тоже. Трус, как и отец, который ушел в работу и едва выкраивал пару дней в году на рыбалку и охоту, оправдывая это потерей жены, забывая, что и он потерял мать. Трус… как и Уэнсдей, которая не боится хайда, но настолько боится собственных чувств, что насмехалась над ними лишь бы не показать этого. Готовая сбежать. Отработавшая возможные ответы. Все-таки задетая тем, что он знает ее слабые точки, но… уже умеющая дать отпор. Он так был поглощен гневом и отчаяньем, что не смотрел на нее лицо, не отметил с присущей ему точностью, действительно ли ей было тяжело. И после — гадал, вспоминая, восстанавливая по секундам эту встречу, покраснели ли ее глаза?.. Она выкарабкается. Их пути еще пересекутся — он не знает, как, но совершенно не сомневается. Холодный поток от сброса воды сбоку заставляет вздрогнуть и сжать челюсть, борясь с реакцией человеческого тела на изменение температуры. Он всегда ловил ее, когда она падала. Не в этот раз. Злость и сожаления. Вот все, что ему остается. Пока.