The letter
8 августа 2025 г., 21:00
Дорогая матушка,
Это последнее письмо, которое я планирую отправить Вам. Само по себе оно будет длинным, но, пожалуйста, потерпите меня. Мне нужно многое объяснить, и я могу только надеяться, что в конце концов вы не станете презирать меня.
Когда мы видились в последний раз, я забыл упомянуть, что рискую потерять своё место на флоте. Короче говоря, наш корабль столкнулся с пиратами, и команда взбунтовалась против меня. Когда я вернулся в Лондон после визита к Вам, мне был предъявлен ультиматум: вернуть капитана пиратов, который навредил нам, а так же кинжал, который он украл у короля, иначе я буду объявлен государственным преступником. Я получил другой корабль, новую команду и срок в два месяца. Тем временем каждый корабль флота получил тот же приказ — арестовать пирата и привести королевский кинжал, так что моё соревнование было бесконечным. Но если бы я преуспел, у меня были бы деньги, чтобы сожержать Вас.
Сомневаюсь, что мне нужно объяснять, в каком стрессе я находился. Избавлю вас от возможности представить проклятия, которые находятся в моей голове, но вот что я скажу: к тому времени, как мы наконец нашли пирата — я начну называть его по имени, Роум, — время начинало поджимать. К счастью для меня, он дрейфовал в океане один и без сознания после нападения флота на его корабль. Как они забыли о самом важном преступнике, ума не приложу, особенно учитывая, что кинжал оказался при нём. Но я решил не принимать эту удачу как должное, и оставил его на корабле в качестве пленника.
Роум не тот человек, что спокойно примет своё положение, по крайней мере по началу. Он сбежал из своей камеры с кинжалом — так я узнал, что Оскар был у него, после чего изъял — и угрожал убить одного из членов экипажа, если его не отпустят. Столкнувшись с нелогичностью побега в открытый океан и узнав о том, что мы направляемся в Англию, Роум сдался так же быстро, как и выбрался наружу. Однако теперь, когда дверь камеры была сломана, нам нужен был другой способ удержать его от попыток заниматься чем вздумается, и поэтому мы привязали его к мачте, чтобы кто-нибудь постоянно мог присматривать за ним, оставляя дежурных на палубе даже ночью.
Хочу также добавить, что моё равнодушие к угрозам Роума было воспринято как пренебрежение жизнью члена моей команды. Хотя тогда это не было несправедливым предположением, я должен со стыдом признать, что не поверил Роуму и вместо этого решил разобрачить его блеф. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был безрассудный шаг, в случае печальных последствий. Возможно, теперь вы начинаете понимать, почему моя первая команда подняла бунт.
Несколько дней Роум оставался привязанным к мачте, но даже это продлилось недолго, и в конце концов он освободился как раз вовремя, чтобы спасти меня от опасности из моря. Поскольку стало ясно, что мачта тоже не подойдет, пока не прояснится, как ему удалось сбежать, я заковал Роума в наручники и отправил спать с командой, тем временем обдумывая, что же делать дальше.
Я объясняю всё это, чтобы придать правильный контекст моему следующему решению, поскольку Вы можете обвинить меня в сумашествии, не зная, что к этому привело. Даже Роум заметил абсурдность этого, хотя у него было мало существеных претензий. Видите ли, поскольку я боялся, что экипаж не сможет следить за ним после провала с мачтой, я решил, что лучшим вариантом будет приковать его наручниками к себе, не отпуская даже ночью, тем самым позволив спать в моей постели. Поначалу кто-нибудь все равно находился в моей каюте и следил за Роумом, пока мы спали, но через несколько дней я отказался от части этого плана. Хотел бы я сказать, что поступил так ради отдыха моей команды, но это было и ради Роума в том числе, поскольку я обнаружил, что вся его спина, плоть до ног, покрыта ужасными шрамами. Я не хотел, чтобы кто-нибудь ещё их заметил.
Такое ощущение, что я хожу вокруг да около, но по мере приближения к главному, мои руки дрожат всё сильнее. Я доберусь до конца, обещаю, просто мне нужно прощупать почву.
Вот так мы и провели большую часть путешествия. Иногда я просил Роума помочь коку с приготовлением еды. Оглядываясь назад, я снова осознаю, что его не следовало подпускать к ножу ближе, чем на пять футов, не говоря уже о том, чтобы держать его в руках. Но, полагаю, высокомерие подсказывало мне, что я смогу справиться с любыми проблемами. Или, может быть, это были едва заметные зачатки доверия, в которых я не позволял себе признаться. Как бы то ни было, он разозлился на меня, обнаружив разницу между едой капитана и питанием команды. Он заставил меня сидеть с экипажем, пока они ели, и слушать их разговоры. Признаюсь, что при этом я дулся, как ребёнок.
Слегка болезненно признаваться во всем этом на бумаге, но, так как это моё последнее письмо, я уже решил рассказать обо всём. Вам, конечно, известно, что флот построен на жёсткой иерархии. Пираты действуют совсем по-другому, и Роуму это пришлось не по душе. Он всегда с почтением отзывался о своей команде, порой забывая отдать должное самому себе. И хотя моя команда так же сопровождала Роума на казнь, поначалу он относился к ним с бóльшим уважаением, нежели ко мне. Он бросал мне вызов на каждом шагу, пока я не пошёл на уступки. У меня никогда не было команды счастливее, пока я не начал следовать его советам. Каждый шаг давался мне немного легче предыдущего. Хвалить кого-то без причины, может быть, немного неловко, но это серьёзное усилие, которое поднимает общий моральный дух.
За то время, которое ты проводишь с кем-то, у тебя не остаётся иного выбора, кроме как узнать его достаточно хорошо. Я позволял ему больше вольностей, чем, наверное, следовало, даже принимая во внимание мой безумный план держать его всё время при себе. Я дал ему расческу, чтобы он мог приводить в порядок волосы, и позволял расчесывать свои, когда он просил. Я даже научился заплетать косу, чтобы каждое утро делать это ради Роума. Я узнал, откуда у него шрамы, но не буду говорить об этом здесь. Мы вместе любовались закатами, выпивали и читали, хотя Роум не большой поклонник литературы. Бывали дни, когда я совсем отказывался от наручников, пока Роум был в пределах моего зрения и следовал всюду за мной. Обычно в такие моменты я держал его за руку.
Когда я в последний раз был дома, Вы напомнили мне, что не хотите умереть, пока я не найду своё счастье. До такой степени, что предложили мне жениться на мисс Бетнам. Я знаю, что это звучит нелогично, но обещаю объясниться ближе к концу. По правде говоря, меня не интересует ни мисс Бетнам, ни любая другая женщина, которую я когда-либо встречал. Конечно, человеку с моей работой проще заявить о делах, не оставляющих времени на семью, но всегда найдутся те, кто настоит на браке, несмотря ни на что. И, по правде говоря, это всегда будет только половиной истории. Ссылаясь на простое отсутствие интереса к браку и большую нагрузку, я мог бы игнорировать истинную причину всего этого.
Вы, возможно, уже задавались вопросом, зачем же я прибегал к очеловечиванию пирата, называя его по имени, описывая его положительные качества и то, как они изменили меня. И всё же есть ещё кое-что, о чём я не упомянул. Он любит играть на инструменте под названием клавес — небольших деревянных палочках, которыми нужно ударять друг о друга для создания ритма. Раньше они принадлежали его младшей сестре. Роум много лет не видел свою семью. Он любит болтать с экипажем и узнавать больше о них. Несмотря ни на что, он полон жизни. Он хитер и наблюдателен. Он чуток и сочувствует детям, которые напоминают ему о собственной юности. Но иногда я замечаю в нём нечто мрачное, таящееся глубоко внутри.
Он оставлял меня в живых несколько раз, хотя у него не было причин делать это.
Должно быть, это просто безумие, как часто мои мысли обращаются к нему. Вернее, я так и думал, оправдывая это раздражением или презрением. И, возможно, изначально так оно и было, но я давно прошёл этот этап.
Я снова ухожу от главного. Простите, я знаю, что обычно не так многословен, но, может быть, Вы не станете возражать, если я затяну, зная, что это мои последние слова.
Что ж.
Я влюблён в него.
Я старался не быть таким. Пожалуйста, поверьте мне. Я спорил с ним каждый раз, когда появлялась возможность, и он позволял мне выговориться. Я провоцировал его. Я даже солгал, что его любимая шляпа пропала, только чтобы спрятать и вернуть позднее. Всякий раз, когда безумство снова заставляло меня поцеловать его, я отстранялся. И всё же единственное, чего я так и не смог сделать — это полностью сохранить границы. Теперь я понимаю, почему мотыльки летят к огню, несмотря на опасность. Почему истории заканчиваются тем, что люди губят себя, отдаваясь пламенным желаниям. Даже когда я отстранялся, мои руки неизбежно оказывались в его волосах. Я всё равно говорил ему, что считаю имена интимнее милых прозвищ. Я всё равно приковывал его к себе, потому что любая мысль о том, что он вне поля моего зрения, беспокоила меня уже по новым причинам.
Ещё одна вещь, которую Вам стоит знать о пиратах: они уже стали изгоями. Имея некоторые черты, которые общество считает извращенными, они не так часто хлопают глазами. Роум признаётся в своём равнодушие к женщинам так же легко, как дышит, и дёргает бровью, когда мы смотрим друг на друга. Никто внутри команды не говорит об этом. Никто из них не настолько невнимателен, чтобы не заметить происходящего, как бы они не пытались это скрыть. К настоящему времени они уже всё поняли, но продолжают молчать.
Примерно неделю назад я потерял остатки самообладания. День, предшествующий той ночи, был спокойным. Море замерло в предвкушении. Ветра затаили дыхание. Команда выполняла обычные задачи в своём темпе, и даже у меня не было сил заставить их работать быстрее. Роум был со мной, как и всегда в последнее время; я всё чаще снимал наручники, и никакие физические ограничения не могли бы держать его рядом. Такой спокойный день, что я почти забыл, в чем предназначение этого плавания. Это не было чем-то необычным во время путешествия, и даже когда я вспоминал, я изо всех сил старался ощутить весомость этой реальности, когда мы были еще так далеко от места назначения. Океан — поистине пограничное пространство, где время с таким же успехом может раствориться в морской глубине, чтобы больше никогда и ни о чём не слышать.
Мирные дни привлекают меня всë меньше, а мысли всё чаще блуждают. Поскольку Роум постоянно был рядом, я постоянно опасался, что мом мысли окажутся на территории, которой нельзя касаться. Обычно я справляюсь с ними, читая книги, которые есть на корабле. Большинство из них вполне сносные, но совершенно не заслуживающие внимания. У меня ещё оставались целые полки, которые предстояло просмотреть, но в тот день слова только и делали, что кружили по страницам.
К тому времени, когда солнце уже садилось, я был достаточно взвинчен от всех своих бесплодных усилий. Роум, как обычно, заметил, что я не в духе, и осторожно поинтересовался, в чем дело. Я знал, что если попрошу его не давить, он оставит эту ситуацию в покое. Мы, по крайней мере, стараемся быть внимательными друг к другу в этом плане. Но, видите ли, в тот вечер мне было необычайно трудно что-либо сформулировать, даже просто сказать Роуму, что его это не касается. Возможно, потому, что это было бы ложью, а ни один из нас не стал бы врать другому. Роум, конечно, почувствовал моё затруднее и терпеливо ждал, пока я закончу фразу. И, усугубляя мои мучения, он усмехнулся, убрав волосы с моего лица, когда я попытался говорить связно, что только еще больше раззадорило меня. Мое сердце бешено колотилось в груди, и я забеспокоился, что он услышит это, если подойдет слишком близко.
Даже после того, как он оправдал своё действие тем, что просто поправил мои волосы, его рука задержалась на моем подбородке, и это напомнило мне о ночи, когда мы оба были пьяны и чуть не оказались слишком близко к солнцу. Тогда, в далёком прошлом, я опасался всего на свете. В тот момент я не стал бояться меньше, но я был поражен открытием, которое превзошло все мои страхи.
Если Роуму суждено быть повешенным за свои преступления, они могут с таким же успехом подготовить две могилы.
Это была та самая мысль, которая бросила меня в его объятия и побудила поцеловать. Нужно отдать ему должное, он не выказал никакого удивления, просто удержал на месте и поцеловал в ответ. И, пока я мог усугубить своё новое чувство спешкой, усадил меня на кровать, чтобы поговорить. Там он признался мне в своем намерении добраться до Англии, так как считал, что его команду тоже привезут туда для казни, и он намерен спасти их. Оглядываясь назад, я снова убеждаюсь, что это должно было казаться очевидным, но в тот момент я был благодарен ему за то, что он доверил мне такую ценную информацию, в то время как я мог сорвать его план, если бы захотел. В ту ночь мы больше ничего не предпринимали, и все, что мы могли бы сделать после этого, останется между мной и Роумом.
Наверное, было тяжело с этим смириться. Писать об этом в одиночестве оказалось непросто, и Вы, несомненно, заметили это по колеблящемуся почерку. Какая мать захочет услышать от своего сына, что он стал ненормальным? Что он пустил другого мужчину в свою постель не по необходимости и даже не по дружбе, а ради более теплых отношений? Хотя Вы можете быть удивлены тем, насколько хладнокровно некоторые моряки относятся к подобным вещам, однако негласная истина заключается в том, что это разрешено только в ограниченных кругах. Вынести разврат на сушу — значит отдать себя на милость приличного общества. Команда на корабле может отводить глаза, но в Англии это ещë одна причина свести Роума в могилу раньше времени, не щадя и меня самого.
Я молю Бога, если Он существует, дать мне какой-нибудь знак. Я не знаю, чего я ищу, просто что-нибудь, что подскажет мне, действительно ли я достоин Адского пламени, как говорят голоса в моей голове. И все же я изо всех сил борюсь с убеждениями, что чувства, расцветшие в моем сердце, могут быть ужасны по своей природе. Они играют, перетягивая канат в моем сознании, пока я привыкаю к новому развитию событий. Я не уверен, какая из сторон победит, но уже решил, кого выберу я сам.
Мне жаль, матушка, но я собираюсь помочь Роуму спасти его команду, при условии, что они все ещё живы. Мы вытащим их и вместе уплывем на Розауре. Завтра мы будем в Лондоне. Когда мы приедем, я отправлю это письмо, и, надеюсь, оно дойдет до тебя еще спустя долгое время после того, как всë уляжется. Если Вы ничего не услышите обо мне в ближайшие недели, считайте, что мы всё же добились успеха, и я жив. Честно говоря, я в ужасе, но твердо стою на своем выборе, и Вы знаете моё упрямство. Вы просили меня найти свое собственное счастье, прежде чем уйдете, и вот мой ответ. Если, прочитав это письмо, Вы предпочтете полностью отречься от меня, я пойму. Я не могу ожидать, что кто-нибудь с такой легкостью примет это или поймет мои чувства, которые очернялись дольше, чем мы с Вами прожили на этом свете.
Простите меня. Мне жаль, что я не смог стать тем сыном, которого Вы хотели. Таким, который мог бы вести нормальную жизнь. Мне жаль, что ради исполнения Вашего желания мне приходится сбегать. Если бы некоторые вещи в этом мире воспринимались по-другому, то, возможно, не было бы необходимости выбирать. Но я не могу обременять Вас тем, что собираюсь сделать после этого письма. Ваши оставшиеся годы на этой Земле заслуживают быть спокойнымм, а у моих сестер впереди их собственная жизнь.
Кстати, вы можете показать это письмо им, если хотите. Для меня это не имеет значения. На самом деле, я оставлю короткие послания для каждой из них.
Элизабет, свою коллекцию книг я оставляю тебе, при условии, что ты не выбросить все мои вещи сразу же. Кроме того, поддерживай и мотивируй свою дочь продолжать читать и узнавать больше о том, что люди могут счесть необходимым для нее. Она умная девочка и может справиться с чем угодно. Занимаясь этим, воспользуйтесь моими книгами, чтобы узнать обо всём, чём только захочется. Я знаю, что у меня есть кое-что из научной литературы.
Пенелопа, мне жаль, что в итоге мы не пошли в тот музей вместе. Я уверен, что ты найдешь кого-нибудь, кто сможет составить тебе компанию, но я бы хотел сохранить ещё одно воспоминание напоследок. Продолжай рисовать. У тебя удивительный талант, которому многие позавидовали бы. Позаботься о том, чтобы твои сыновья выросли хорошими мужчинами. Их не так уж и много.
Джейн, спасибо тебе, что всегда подшучивала надо мной за чаем, даже когда я был не согласен с половиной сказанного. Твои сообразительность на пару с язвительностью навсегда останутся незаменимыми. Я рад, что ты нашла человека, который ценит эту способность, а не принижает. Пожалуйста, ухаживай за розами, особенно за желтыми.
Обращаясь ко всем троим, напомню навестить нашу маму. Это я и завещаю вам. Я знаю, что у всех вас есть семьи, но не забывайте, что она тоже наша семья. Убедитесь, что она в порядке и принимает лекарства. У местного лекаря есть рецепт, если вдруг у неё что-то закончится.
И всем вам четверым хочу сказать, что я вас очень люблю. Пожалуйста, берегите друг друга. Буду скучать по вам вдвойне. Могу только надеяться, что ваша жизнь будет счастливой и полноценной. Если бы наш мир был совершенен, я бы увидел это своими глазами. На самом деле, в этом письме не было никакой необходимости. К сожалению, время поджимает, и я должен закончить его сейчас. Хотелось бы, чтобы у меня было больше времени, бумаги и чернил.
Даже сейчас я тяну время, потому что как только прекращу писать, все закончится. Мои последние слова обращены к Вам.
Если кто-нибудь спросит, я погиб на море, как отец.
Прощайте.
С тяжелым сердцем,
Филлип Харт.
***
Письмо пришло незаметно. Тем не менее, она была более чем счастлива увидеть имя отправителя. Письма от Филлипа, как правило, были короткими, с кратким сообщением о том, чем он, по его словам, занимается, но этот конверт буквально трещал по швам. Получив письмо, женщина села и распечатала его потертым ножом для вскрытия писем. Она вытащила листы из конверта и развернула их, убеждаясь, что они разглажены, прежде чем приступить к расшифровке замысловатого почерка сына. Её сердце упало на первом же предложении. К концу письма она поняла, что больше никогда не увидит своего сына. Бедная женщина, вынужденная передать послания его сестрам, убитая горем осознания, что ее сын не может быть счастлив в том обществе, каковым оно является. Она не знала, что думать по поводу его нетрадиционной любви. Она чувствовала опустошенность из-за невозможности послать ответ, ведь как она узнает, куда теперь стоит отправить свое письмо? Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он жил и продолжал жить, и чтобы она могла умереть с исполненным желанием.
