Пункт Расписания "Джон"

Две недели. Прошло четырнадцать дней, которые перевернули привычный уклад их совместного бытия с ног на голову. В доме, где раньше царили порядок и четкое расписание, теперь витал постоянный, едва уловимый, но узнаваемый запах секса и подавленных стонов. Он впитывался в ткань диванов, смешивался с ароматом дорогого кофе на кухне, прятался в складках штор в гостиной. Это стало их новой, нигде не прописанной, но неукоснительно соблюдаемой рутиной. Больше не нужно было слов, недосказанностей, пограничных флиртов. Все было до примитивного просто. Накопилось раздражение после неудачных переговоров? Джон, ведомый каким-то внутренним радаром, находил его в кабинете, закрывал дверь, и через несколько минут тишину разрывали уже совсем иные звуки - глухие стоны, скрип кожаного кресла, тяжелое дыхание. Ло чувствовал усталость, свинцом разлившуюся по костям после двенадцатичасового рабочего дня? Он, придя с пробежки, молча принимал душ, а выходя из ванной, встречал взгляд Джона, уже ждущего его в дверях спальни с немым вопросом в глазах. Ответом было краткое кивание, и дверь захлопывалась. Они делали это везде. На том самом столе в кабинете, что стал эпицентром первого взрыва. Против раковины на кухне, пока завтрак остывал на столе. На диване в гостиной, перед огромным телевизором, который показывал титры какого-то немого фильма. В душевой кабине, где пар скрывал их лица, а вода смывала следы. Это был неприкрытый, грубый, животный механизм сброса напряжения. Без нежностей, без поцелуев в губы, после того первого раза Ло всячески избегал их, ограничиваясь шеей, плечами, ключицами, без слов любви или даже намека на романтику. Просто физиология. Две стрессовые единицы, помогающие друг другу достичь быстрой, эффективной разрядки. Неловкость первых дней быстро улетучилась, сменившись странной, молчаливой договоренностью. Как будто, так и было всегда. Но именно в эти две недели сны начали посещать Лололошку. Они приходили под утро, на рассвете, когда сознание уже отходило от глубокого сна, но еще не включилось в привычный режим дня. И они были другими. Совсем не такими, как та реальность, что творилась в этом доме. В этих снах не было грубой спешки, не было отстраненности. Все было наоборот. Невыносимо медленно. В них он мог часами исследовать теплую, золотистую кожу Джона губами, чувствовать под ними каждую родинку, каждый шрам. В них Джон не торопил его требовательным «быстрее» и «грубее», а тихо стонал, запрокидывая голову, и его пальцы не впивались в него с отчаянием, а нежно переплетались с его пальцами. В них были поцелуи. Долгие, глубокие, влажные, от которых перехватывало дыхание наяву. И самое главное - в этих снах он видел его глаза. Не зажмуренные от наслаждения, не блестящие от возбуждения, а смотрящие прямо на него. Ясные, карие, полные незнакомой, теплой глубины, в которой тонуло все его естество. Он просыпался от них с противной, липкой пустотой внизу живота и сковывающей раздраженностью во всем теле. Первый импульс - проверить блокнот на тумбочке, свериться с планом на день, вернуть почву под ноги. Но даже строгие строчки расписания не могли развеять тот жар, что оставался на коже, тот привкус чего-то запретного и сладкого на губах, существующий лишь в памяти. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как учащенно бьется сердце, и с презрением думал о самом себе. Эти сны казались ему глупыми, пошлыми, какими-то юношескими. Удел подростков, чье воображение рисует эротические картинки из-за избытка гормонов и неопытности. Не взрослого мужчины, который давно все для себя определил и чья жизнь — это графики, контракты и взвешенные решения. Он не рассказывал о них Джону. Как можно? Сказать тому, с кем он всего несколько часов назад занимался быстрым сексом в душе, что ему снится какая-то томная, слащавая романтика? Это было бы верхом идиотизма. Поэтому он гнал эти мысли. Вставал, принимал максимально холодный душ, делал зарядку с удвоенной силой, как бы наказывая свое тело за неподобающие фантазии. Надевал очки - свой главный щит - и выходил к завтраку, где его уже ждал Джон. А Джон... Джон вел себя как ни в чем не бывало. Был таким же насмешливым, немного ленивым, временами раздражающим. Он болтал за завтраком о предстоящих съемках, строил гримасы при упоминании скучного бренда, мог запросто потянуть с него оверсайз футболку, чтобы продемонстрировать мнимый синяк, и все это - без тени того томного, почти влюбленного взгляда из его снов. И Ло ловил себя на мысли, что в эти моменты его раздражение лишь усиливалось. Он злился на Джона за его нормальность, за его способность легко относиться к тому, что для него самого становилось каким-то странным, тревожным внутренним сломом. 06:15 Гигиена. Зарядка. Пробежка. Душ. Тишину спальни разорвал привычный, ровный сигнал будильника. Лололошка открыл глаза, но мир не встал на свои места мгновенно, как обычно. Вместо ясности его встретила мутная, кружащаяся пелена. Головокружение накатило сразу, как только он попытался приподняться на локте. Комната медленно поплыла перед глазами, заставляя его снова опуститься на подушку с коротким, недоуменным выдохом. Он лежал, прикрыв веки, ожидая, когда это неприятное ощущение утихнет. Странно. Сегодня не было ни одного из тех навязчивых, душных снов, что терзали его все последние дни. Сон был глубоким, черным, пустотным, но вместо обещанного отдыха он принес с собой это странное физическое недомогание и чувство разбитости, будто его мозг все это время работал на износ в каком-то ином, недоступном сознанию режиме. Глаза, под веками, неестественно горели, словно после долгого плача или бессонной ночи за монитором, хотя ни того, ни другого не было. С трудом поднявшись, он ощутил заметную заторможенность во всех движениях. Пальцы плохо слушались, когда он нажимал на кнопку чайника, движения были ватными, лишенными привычной точности и энергии. Он делал все свои утренние ритуалы - душ, зарядку, - но делал это автоматически, как запрограммированный робот с севшей батареей. Мысли путались, с трудом выстраиваясь в привычные логические цепочки. Сегодня предстоял тяжелый, насыщенный день перед долгожданным выходным, а он чувствовал себя абсолютно разбитым. За завтраком это состояние достигло своего пика. Он сидел за столом, уставившись в свою тарелку с идеально приготовленной овсянкой с ягодами. Ложка застыла в его руке на полпути ко рту. Он не видел ни еды, ни кухни вокруг. Его взгляд был прикован к одной точке на столе - к крошечной царапине на глянцевой поверхности. Внутри была полная, оглушительная тишина. Мысли остановились, уступив место густому, вязкому туману, сквозь который не мог пробиться ни один луч концентрации. Он так залип, что не сразу услышал, что к нему обращаются. - Эй. Земля вызывает Лололошку. Голос Джона прозвучал словно издалека, сквозь толщу воды. Ло медленно, с заметной задержкой, поднял на него взгляд. Джон сидел напротив, доедая свой тост, и смотрел на него с легким, насмешливым любопытством. - Ты чего это? - спросил Джон, делая жест вилкой в его сторону. - Как зомби. Уже который раз на тебя смотрю, а ты в себя приходишь? Или уже кофе перестал работать на твой крепкий организм? Ло моргнул, пытаясь заставить мозг обработать вопрос и выдать адекватный ответ. Пауза затянулась. - Неважно, - наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. Он опустил взгляд обратно в тарелку, снова уставившись в ту же царапину, сделав вид, что очень увлечен едой. Он поднес ко рту ту самую, застывшую ложку. - Просто... не выспался. — Это была отговорка, и она звучала фальшиво даже в его ушах. Джон фыркнул, но не стал развивать тему. Он отпил глоток сока, его взгляд скользнул по лицу Ло с нечитаемым выражением - что-то среднее между привычным сарказмом и легкой, мимолетной тенью чего-то еще, что Ло не смог идентифицировать в своем нынешнем состоянии. - Ну, смотри, не засни на совещании с этими занудами из «Эффектс Продакшн». А то мне одному их бред про «экосистему бренда» высиживать будет тоскливо, - бросил он уже более привычным, легкомысленным тоном, отодвигая пустую тарелку. Ло лишь кивнул, не в силах поддержать этот привычный им обоим формат утренних перепалок. Головокружение немного отступило, но сменилось тяжелой, давящей тяжестью в висках и той же самой, выматывающей заторможенностью. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Сломанным винтиком в идеально отлаженном механизме его собственной жизни. И самое неприятное было в том, что он не мог найти причину этому состоянию. Никаких снов. Никаких особых стрессов. Просто... сбой. А он ненавидел сбои. 9:00 Выезд из дома. Сборы перед выездом обычно были отлаженным механизмом, где Лололошка выступал в роли и метронома, и дирижера. Сегодня механизм дал сбой. И сбой исходил от самого дирижера. Ло стоял в прихожей, уже одетый, с портфелем в руке, и с отсутствующим видом смотрел на полку для ключей. Его лицо было бледным, взгляд - мутным, без привычной остроты. Он совершал мелкие, суетливые движения, похлопывая по карманам пиджака, хотя ключи всегда, абсолютно всегда лежали в специальной корзине у зеркала. - Ключи, - пробормотал он себе под нос, и в его голосе сквозили растерянность и легкая паника. - Куда же я... я же положил... Джон, застегивая манжету у зеркала, наблюдал за ним краем глаза. Сначала с обычным легким раздражением - опять эти задержки. Но потом его взгляд стал более внимательным. Он видел, как пальцы Ло, обычно такие точные и уверенные, нервно перебирают складки ткани, как его лоб покрывается легкой испариной, несмотря на прохладу в прихожей. - Ло, они там, в корзине, - не выдержал наконец Джон, кивнув в сторону полки. - Где им и положено быть. Ты сам их туда каждый вечер кладешь. Лололошка резко повернулся, посмотрел на указанное место, и на его лице отразилось чистое, неподдельное недоумение. Он словно впервые видел эту корзину. Медленно, почти неловко, он протянул руку и взял ключи. Подержал их в ладони, словно проверяя, настоящие ли они. - А... да... - он произнес глухо, опуская ключи в карман. - Просто... задумался. Он избегал взгляда Джона, повернувшись к двери, делая вид, что проверяет замок. Но его плечи были неестественно напряжены, спина - прямой, вымученно прямой, как у человека, который из последних сил пытается сохранить видимость контроля. Джон так и застыл с не до конца застегнутой манжетой, наблюдая за этой странной пантомимой. В его голове, привыкшей к безупречной отлаженности Ло, это мелкое происшествие не укладывалось. Лололошка не «задумывался». Он действовал. Он не забывал. Он помнил все. Всегда. Это было его сутью. Это было так же незыблемо, как восход солнца. Внутри него что-то екнуло - не тревогой еще, но первым легким удивлением, первым шепотком сомнения. Он хотел что-то сказать. Какую-нибудь колкость. «Что, менеджер, жесткий диск заклинило?» или «Уже деменция стучится?». Но слова застряли в горле. Он видел не просто рассеянность. Он видел... потерянность. Крайнюю, несвойственную Ло усталость, проступающую сквозь тонкие трещины в его обычно непробиваемой броне. Вместо сарказма он лишь молча, чуть хмурясь, закончил с манжетой и взял свой телефон. - Ладно, поехали, - произнес он уже более нейтрально, отводя взгляд. - Эти идиоты с «Эффектс» и так будут полчаса травить байки про свой новый мерч, можно опоздать. Он поверил в версию про недосып. Поверил, потому что альтернатива, что с его неуязвимым, железным менеджером что-то не так на самом деле - казалась слишком пугающей и нереальной. Он просто пожал плечами, списав все на странную причуду, и вышел за дверь, оставив Ло на секунду одного в прихожей. Лололошка задержался, проводя ладонью по лицу. Головокружение отступило, но сменилось неприятной, гудящей пустотой в голове и легкой дрожью в коленях. Он посмотрел на свою руку - она была чуть влажной. Он не понимал, что с ним происходит. Это было хуже, чем те сны. Гораздо хуже. Потому что это вторгалось в реальность. В его работу. В его контроль. С силой выдохнув, он поправил очки, сделал глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя привычную собранность, как надевал костюм. Получилось плохо. Но он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Предстоящий день вдруг показался ему не просто тяжелым, а непреодолимым. 20:30 Возвращение домой. Возвращение домой было больше похоже на бегство в тихую гавань после шторма. Лололошка, казалось, из последних сил держал оборону на работе - его ответы были четкими, движения выверенными, лицо - привычной непроницаемой маской. Но как только дверь их дома закрылась, с него словно сняли тщательно скроенный костюм, обнажив изможденную, уставшую до последней клеточки натуру. Джон, скинув туфли и бросив пиджак на ближайшее кресло, Ло даже не повел глазом, чтобы сделать замечание, тут же последовал за ним на кухню, словно на невидимом поводке. Он молча наблюдал, как Ло на автомате, почти не глядя, наполняет стакан водой, достает из аптечки знакомую упаковку с таблетками от головной боли и протягивает ему одну таблетку вместе со стаканом. - На, - голос Ло прозвучал глухо, без эмоций. - Держи. Затем он, не дожидаясь ответа, отсчитал еще одну таблетку себе, сунул ее в рот и запил большим глотком воды прямо из бутылки, что стояла в холодильнике. Это было так нехарактерно для него - он всегда пил из стакана. Мелочь, но она заставила Джона пристальнее всмотреться в его профиль. Ло стоял, прислонившись к столешнице, его глаза были прикрыты, а пальцы слегка постукивали по пластиковой бутылке, словно отбивая какой-то неслышный, нервный ритм. - Что будешь есть? - спросил он, не открывая глаз. - Что-нибудь из итальянской кухни, - почти машинально ответил Джон, все еще изучая его. Ло кивнул, достал телефон, быстрыми, слепыми движениями нашел нужное приложение и сделал заказ. Его действия были такими же точными, но в них не было души, лишь вымученная, механическая эффективность. - Через сорок минут будет, - отчеканил он, откладывая телефон. - Иду... переоденусь. Он толкнулся от столешницы и, не оглядываясь, вышел из кухни. Джон слышал его шаги на лестнице, потом - тихий щелчок двери в его спальню. Через некоторое время донесся приглушенный шум душа из-за двери ванной. Джон пожал плечами и направился в свою комнату. Переодевшись и приняв душ, он плюхнулся в кресло перед монитором, запустил игру, погрузившись в виртуальный мир, где все было просто и понятно. Время текло незаметно. Он проходил уровень за уровнем, лишь изредка отвлекаясь на сообщения в мессенджере. Мысль о Ло и доставке периодически мелькала где-то на задворках сознания, но тут же тонула в адреналине игры. Он был уверен, что Ло, как всегда, все проконтролирует. Он закончил очередную миссию, потянулся и лишь тогда случайно глянул на время в углу экрана. Его брови поползли вверх. С момента их возвращения домой прошло уже почти пятьдесят минут. Доставка должна была приехать минут десять назад. Странное, щемящее чувство беспокойства впервые кольнуло его под ложечкой. Лололошка никогда не опаздывал с заказом. Никогда не пропускал время. Он всегда появлялся на кухне ровно в нужный момент, как по мановению волшебной палочки. Джон вышел из-за компьютера и прислушался. В доме царила неестественная, гнетущая тишина. Ни звука с кухни, ни шагов наверху. Только гул системного блока в его комнате. Он вышел в коридор и поднялся по лестнице. Дверь в спальню Ло была прикрыта. Он приоткрыл ее без стука. Лололошка лежал на спине на идеально заправленной кровати, поверх одеяла. Он был уже в чистой, домашней футболке и трениках. Очки лежали на тумбочке. Его одна рука была закинута за голову, другая - на груди. Он не двигался, дыхание было ровным, но слишком глубоким и медленным для простого отдыха. Он явно спал. На его лице, наконец-то расслабленном, без привычной складки концентрации между бровей, читалась крайняя, вымотавшая его до дна усталость. Он выглядел так, будто провалился в сон мгновенно и бесповоротно. Джон замер на пороге, наблюдая за ним. Его беспокойство нарастало, превращаясь в тихую тревогу. Это было непохоже на Ло. Совсем непохоже. Он осторожно подошел и легонько тронул его за плечо. - Ло. Эй. Ты чего спишь? Доставка, наверное, уже давно ждет. Лололошка вздрогнул всем телом, его глаза резко открылись. Они были мутными, несфокусированными, полными спутанности от резкого пробуждения. Он несколько секунд смотрел в потолок, словно не понимая, где находится, потом медленно, с заметным усилием, поднялся и сел на кровати, потер ладонью лицо. - Что? - его голос был хриплым от сна. - Доставка, - повторил Джон, наблюдая за ним с нескрываемым любопытством и легкой тревогой. Ло ничего не ответил. Он просто встал, натянул очки и, немного пошатываясь, прошел мимо Джона вниз, в прихожую. Вернулся на кухню с пакетом еды. Они ели молча, за кухонным столом. Ло ел медленно, без аппетита, больше перемещая пищу по тарелке. Джон поглядывал на него, но тот упорно смотрел в окно, в темнеющее небо. Когда Ло доел последнюю ложку, он отодвинул тарелку и поднялся. - Чем займемся сегодня и завтра? - не выдержал молчания Джон. - Выходной все-таки. Может, фильм какой? Или... - он сделал многозначительную паузу, но без привычного флирта, скорее с опаской, будто проверяя состояние Лололошки. Лололошка, уже собиравший со стола свою и Джона посуду, остановился на секунду. Он не посмотрел на него. - Я... пойду посплю, - произнес он глухо, и в его голосе звучала такая неподдельная, физическая усталость, что даже у Джона не повернулся язык на какую-либо шутку. - Устал. И, повернувшись, он понес тарелки к раковине. Он тщательно, с той же автоматической точностью, вымыл их, поставил на сушку, вытер руки. И, не оборачиваясь, не сказав больше ни слова, направился к лестнице. Его шаги были тяжелыми, медленными. Джон остался сидеть за столом, смотря ему вслед. Его взгляд был вопросительным, почти недоумевающим. Он видел, как прямая спина Ло скрылась на втором этаже, как тихо щелкнула дверь в его спальню. На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Он не понимал, что происходит. Это была не просто усталость. Это было что-то другое. И впервые за долгое время Джон чувствовал не раздражение или любопытство, а щемящее, непонятное беспокойство. Но он ничего не сказал. Просто сидел и смотрел на пустую лестницу, в полной тишине. 13.23 Пробуждение. Сон отступил медленно, как густой туман, неохотно отпуская сознание. Джон потянулся в своей постели, с наслаждением чувствуя, как приятно ноют мышцы после долгого, беспробудного сна в выходной. Он привычно прислушался к дому, ожидая услышать привычные звуки - мерные шаги Ло на кухне, шипение кофемашины, может быть, даже тихую музыку. Лололошка, даже в выходные, редко позволял себе валяться в постели дольше одиннадцатого часа. Но в ответ его слуху открылась лишь абсолютная, гнетущая тишина. Он замер, насторожившись. Эта тишина была другой. Не спокойной, а... пустой. Мертвой. В доме, где всегда чувствовалось незримое, бодрствующее присутствие его менеджера, сейчас висела непривычная, тревожная пустота. Странное, щемящее чувство, посетившее его вчера вечером, вернулось с удвоенной силой. Джон сбросил одеяло и встал с кровати. Его движения стали быстрее, целеустремленнее. Он быстро умылся ледяной водой, смывая остатки сна, и принял максимально быстрый душ, почти не чувствуя удовольствия от горячих струй. Он натянул первые попавшиеся шорты и футболку, и вышел из своей комнаты. Коридор на втором этаже был погружен в полумрак, тяжелые шторы были задернуты. Дверь в спальню Ло была плотно закрыта. Джон подошел к ней и, после секунды колебания, постучал костяшками пальцев по дереву, хотя мог зайти без разрешения. Стук прозвучал громко, почти вызывающе, в звенящей тишине. Ответа не последовало. Он постучал снова, настойчивее. - Ло? Ты там? Тишина. Тревога, тихая и холодная, сжала его горло. Он медленно, почти против своей воли, надавил на ручку. Дверь бесшумно поддалась - она не была заперта. Комната была погружена в глубокий сумрак. Воздух был спертым, пахнущим потом и чем-то тяжелым, болезненным. Лололошка лежал на боку, закутавшись в одеяло с головой, так что был виден лишь растрепанный темный затылок. Он не шевелился. Джон осторожно вошел внутрь, чувствуя себя незваным гостем в этом святая святых порядка и чистоты. Пол был безупречно вымыт, вещи разложены по местам, но на тумбочке, рядом с очками и блокнотом, стоял нетронутый стакан воды. - Ло? - снова позвал он, уже тише, подходя к кровати. В ответ раздалось лишь тяжелое, немного хриплое дыхание из-под одеяла. Джон наклонился ближе. Теперь он видел больше: влажные, ссохшиеся губы, нахмуренные даже во сне брови, влажные от пота виски, на которых темными змейками прилипли растрепанные волосы. На лбу, на переносице, блестела тонкая, нездоровая испарина. Сердце Джона екнуло. Он медленно, почти боясь спугнуть, протянул руку и легонько, кончиками пальцев, прикоснулся ко лбу Ло. Кожа под его пальцами была обжигающе горячей, влажной и липкой. Жар бился от нее волнами, ощутимый даже при таком мимолетном прикосновении. Джон резко отдернул руку, словно обжегшись. Он замер, смотря на спящее - нет, не спящее, а беспомощное и явно больное - лицо своего менеджера. В его голове все вдруг встало на свои места. Вчерашняя заторможенность, забытые ключи, несвойственный сон в девять вечера, бледность, отсутствующий взгляд... Это не было переутомлением. И уж тем более не «недосыпом». Это был жар. Высокая, изматывающая температура, которая выжгла из Ло всю его привычную силу, всю его железную выдержку, оставив лишь эту хрупкую, уязвимую оболочку. Тихий, почти детский стон вырвался из-под одеяла. Ло повернулся на спину, с трудом выдернув руку из-под одеяла. Его лицо, теперь полностью открытое, было покрасневшим, осунувшимся. Он проморгался, его глаза открылись, но взгляд был мутным, невидящим, блуждающим где-то в пустоте между кроватью и потолком. Он, казалось, даже не осознавал присутствия Джона. - Холодно... - прошептал он хрипло, его голос был слабым, безжизненным. - Так холодно... И он снова беспомощно зажмурился, его тело содрогнулось в ознобе, несмотря на пышное одеяло и явный жар. Джон стоял над ним, совершенно парализованный. Он видел перед собой не того самого всезнающего менеджера. Он видел больного, слабого, нуждающегося в помощи. И это зрелище было настолько шокирующим, настолько чуждым всему, что он знал о Лололошке, что на мгновение выбило у него почву из-под ног. Он привык видеть его скалой. Опорой. Тем, кто всегда знает, что делать. А сейчас эта скала треснула и рассыпалась в жарком пепле болезни. И впервые за долгое время, за все их пять лет странного сожительства, за две недели страстного секса, внутри Джона шевельнулось что-то новое. Не раздражение. Не любопытство. Не похотливое возбуждение. А острая, щемящая, всепоглощающая тревога. И странное, непонятное желание помочь. Джон застыл на мгновение, глядя на горящее, беспомощное лицо Ло. Затем его собственная, обычно такая расслабленная, натура внезапно сфокусировалась с неожиданной остротой. Он резко развернулся и быстрыми шагами вышел из комнаты, сбежав вниз по лестнице. На кухне он действовал на автомате, но с новой, непривычной для него целеустремленностью. Он вскрыл аптечку, его пальцы уверенно нашли упаковку с жаропонижающими. Он налил в стакан холодной воды, его взгляд упал на формочки для льда. Недолго думая, он насыпал кубики льда в чистый кухонный полотенец, крепко закрутил его - получился самодельный, эффективный компресс. С этими трофеями - таблетками, стаканом и шипящим холодом ткани - он вернулся обратно. В комнате Ло снова погрузился в беспокойный, тяжелый сон. Его дыхание стало еще более хриплым и прерывистым. Джон осторожно присел на край кровати, поставив все на тумбочку. Он легонько, но настойчиво начал трясти его за плечо. - Ло. Эй, проснись. Нужно выпить таблетку. Лололошка застонал, пытаясь отстраниться от надоедливого прикосновения. Его веки медленно приподнялись. Мир перед ним плыл, расплывался в мутных, лишенных четкости пятнах. Без очков он был почти как крот, а высокая температура довершала дело, затуманивая сознание и стирая границы между реальностью и бредом. В этом калейдоскопе размытых силуэтов и теней перед ним возникло знакомое лицо. Смуглое, с растрепанными темными волосами, с широко раскрытыми карими глазами, полными... беспокойства? Нет, не может быть. Ему показалось. Сон, - промелькнула в его воспаленном мозгу единственная, ясная мысль. Снова этот чертов сон. Сон, в котором Джон смотрит на него не с насмешкой или флиртом, а с чем-то настоящим. Сон, в котором он позволяет себе то, чего никогда не позволит наяву. Именно эта мысль, это ощущение вседозволенности из-за сна, подпитанное жаром, заставило его действовать. Рука, ватная и слабая от температуры, внезапно обрела неожиданную силу от всплеска адреналина. Он резко, почти с яростью, вскинулся, его пальцы с силой впились в запястье Джона, сжимая его так, что тому стало больно. - Ай! Ло, что ты... - начал было Джон, но не успел договорить. С нечеловеческой для его ослабленного состояния силой Ло рванул его на себя, перевалился через него, нависнув сверху, зажав его своим телом. Вес его был не таким, как обычно, - он был тяжелым, обмякшим, но от этого не менее подавляющим. Горячий жар буквально излучался от его кожи, обжигая Джона даже через ткань футболки. Джон замер в изумлении и легкой панике, глядя в лицо, нависшее над ним. Глаза Ло были мутными, стеклянными, но в них горел какой-то странный, лихорадочный огонь. В них не было осознанности, лишь животная решимость. - Ло, ты что, совсем спятил? Отпусти! Ты болен! - попытался возразить Джон, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Но его попытки были тщетны. Ло словно не чувствовал его сопротивления. Его тело, разгоряченное болезнью, было неестественно напряжено, словно в лихорадочном бреду к нему вернулась вся его физическая мощь, но лишенная контроля разума. - Молчи, - хрипло прорезал воздух голос Ло, и в нем не было ни привычной ему сдержанности, ни усталости. Лишь хриплый, низкий приказ, больше похожий на рык. - Просто... молчи. И прежде, чем Джон успел что-либо предпринять, Ло резко, почти грубо наклонился и захватил его губы своими. Губы Ло были сухими, обжигающе горячими. Движения его были резкими, неумелыми, лишенными всякой нежности, лишь голый, дикий импульс. Он дышал тяжело, носом, его дыхание было горячим и частым. Он держал Джона в железной хватке, не давая тому даже повернуть голову, его тело тяжелым грузом прижимало его к матрасу. Джон попытался вырваться, оттолкнуть его, но Ло даже не шелохнулся. Его мышцы, обычно такие подконтрольные, сейчас были напряжены как стальные канаты, неподвластные слабым попыткам отпора. Мысль о болезни, о микробах, пронеслась в голове Джона, но тут же утонула в шоке от происходящего. Он был сильнее. Сильнее его в этот момент. Болезнь не забрала его силы, а, казалось, высвободила какую-то дикую, первобытную энергию, направленную на него. И это было одновременно и пугающе, и отвратительно, и… странно возбуждающе. Поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Ло оторвался, его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу Джона. Он провел кончиком языка по его опухшим, влажным от поцелуя губам, жест быстрый, почти животный, лишенный всякой ласки, лишь констатация вкуса, фактуры. И затем, одним резким, стремительным движением, он сместился вниз по телу Джона, его горячие ладони скользнули по его груди, животу, задерживаясь на мгновение на бедрах, прежде чем оказаться у тугой резинки его шорт и боксеров. Джон, оглушенный произошедшим, наконец пришел в себя настолько, чтобы попытаться сесть, опершись на локти. Его мозг отчаянно пытался обработать происходящее. Ло. Больной. Горячий, как печь. И сейчас он... - Ло, стой, ты не в себе... - начал он, но его голос звучал слабо и неубедительно даже для него самого. В этот момент Ло, все еще находясь в плену своего бреда, низко наклонился и провел плоским, обжигающе горячим языком по всей длине его уже начавшего набухать члена, сквозь двойной слой ткани - тонкий хлопок боксеров и плотную ткань шорт. Влажное, огненное прикосновение, столь явственное даже через преграду, заставило Джона вздрогнуть всем телом и с глухим стоном откинуться назад на кровать, ударившись затылком о подушку. - Снова этот сон... - пробормотал Ло хрипло, почти невнятно, его слова были обращены куда-то в пространство, а не к Джону. - Все тот же... чертов сон... И прежде, чем Джон смог собраться с мыслями, чтобы оказать хоть какое-то реальное сопротивление, пальцы Ло вцепились в резинку его одежды и одним резким, решительным движением стянули и шорты, и боксеры до середины бедер, обнажая его наливающийся кровью, полностью возбужденный член и бледную кожу бедер. Протест, отчаяние, стыд — все это смешалось в горле Джона в один спутанный клубок. Он должен остановить это. Он должен оттолкнуть его, крикнуть, что тот болен, что это безумие. Но его тело, преданное и обманутое этим внезапным, грубым натиском, отказывалось слушаться. Мускулы расслабленно лежали на простыне, предательское тепло разливалось по низу живота. И тогда Ло наклонился снова. Его мутный, невидящий взгляд скользнул по обнаженной плоти, и без всяких прелюдий, без малейшего промедления, его обжигающе горячие губы сомкнулись вокруг головки его члена. Джон издал глухой, подавленный стон, вжимаясь в матрас. Его кинуло в жар, по спине пробежали мурашки. Это было... немыслимо. Шокирующе. Отвратительно. И боже, как невыносимо интенсивно. Влажная, палящая жаром полость рта Ло обхватила его, и волна удовольствия, острая и постыдная, смыла последние жалкие попытки сопротивления. Ло не делал ничего особенного. Его движения были неумелыми, почти механическими, лишенными всякого искусства. Он просто брал его в рот, глубоко, до самого основания, с какой-то отчаянной, бредовой решимостью, а затем отводил голову назад, почти полностью освобождая его, чтобы снова принять. Ритм был неровным, порывистым, но невероятно эффективным. Его язык, шершавый и горячий, скользил по всей длине ствола, касался чувствительной уздечки, и каждый раз, когда он делал это, Джон содрогался, издавая тихий, задыхающийся стон, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить себя. Он лежал, раскинувшись, и смотрел на него. На сгорбленную спину Ло, на его темные, растрепанные волосы, на то, как его плечи напрягаются в такт этим примитивным, животным движениям. Он видел его лицо, мелькавшее в поле зрения, - раскрасневшееся, покрытое испариной, с закрытыми глазами и сведенными от концентрации бровями. Он был полностью поглощен процессом, как будто это было самое важное дело в мире. Как будто в этом горячечном бреду он нашел единственную, ясную цель. Джон не мог пошевелиться. Стыд сжигал его изнутри, смешиваясь с диким, всепоглощающим наслаждением. Он позволял этому происходить. Позволял своему больному, находящемуся не в себе менеджеру делать ему это. И самое ужасное было в том, что его собственное тело отвечало с такой готовностью, такой постыдной стремительностью. Каждое движение горячего рта, каждое прикосновение языка приближало его к краю, и он ничего не мог с этим поделать, кроме как глухо стонать в сжатый кулак и смотреть, как тот, кого он считал скалой, рушится у него на глазах, превращаясь в нечто непознанное, дикое и неконтролируемо соблазнительное даже в своем болезненном состоянии. Ощущение было сокрушительным, всепоглощающим. Волна за волной, горячая, пульсирующая разрядка вырывалась из него, попадая прямо в обжигающе горячую, жадную глубину рта Лололошки. Джон закинул голову назад, его горло сдавил немой, прерывистый стон, который так и не смог вырваться наружу. Он чувствовал, как его тело натянулось, как пальцы судорожно впиваются в простыни, как сознание на мгновение уплывает в белое, ослепительное ничто. И сквозь этот туман наслаждения и стыда он ощутил - нет, не ощутил, а услышал - низкий, хриплый глоток. Глухой, влажный звук, от которого по спине пробежала ледяная дрожь. Ло... проглатывал. Все до последней капли. С той же методичной, почти звериной основательностью, с какой он делал все в жизни. Его горло работало, его губы, все еще обхватывающие чувствительное основание его члена, сжались в последнем, окончательном спазме. Когда пиковое ощущение стало понемногу отступать, оставляя после себя дрожащее, опустошенное тело и вину, острую, как нож, Джон попытался прийти в себя. Он попытался отодвинуться, подняться на локти, что-то сказать, вернуть хоть каплю контроля в этот безумный мир. Но его конечности были ватными, мысли - путаными. И тогда Ло отпустил его, его голова откинулась назад. Его глаза, все еще мутные и невидящие, были прикрыты. Он тяжело дышал, его собственное тело было напряжено до предела, его член, твердый и влажный, давил на бедро Джона. И прежде, чем тот успел понять его намерения, его сильные, горячие руки впились в его бедра. С неожиданной, грубой силой Ло поднял его ноги, сомкнув их вместе и подняв высоко вверх, почти под прямым углом к торсу, обнажая все, что было ниже, делая его невероятно уязвимым. Джон ахнул от неожиданности и протеста, пытаясь вырваться, но его положение было крайне неустойчивым. В последний момент, прежде чем его голова закружилась от этого унизительного и возбуждающего положения, он увидел, как Ло встал на колени на кровать, переместившись сзади него. Его силуэт на мгновение перекрыл свет из приоткрытой двери, и Джон почувствовал, как его собственное, только что ослабевшее сердце снова заколотилось в панике и предвкушении. - Ло, ты бредишь, подожди, - его голос сорвался на хриплый шепот. Но было поздно. Он почувствовал, как горячий, твердый, как камень, член Ло прижался к сомкнутым внутренним сторонам его бедер. Грубый, влажный толчок - и он вошел в тесное, созданное его же ногами пространство. Плоть к плоти. Кожа к коже. Джон снова попытался вырваться, протест застрял у него в горле, но Ло уже начал двигаться. Его движения были резкими, порывистыми, лишенными всякого ритма, лишь животная, неконтролируемая потребность. Он двигался между его бедер, его член скользил по его коже, снова и снова, в бешеном темпе, а его низ живота, его лобок с каждой мощной фрикцией терся о его ягодицы и основание его собственного, снова начавшего наполняться кровью члена. Это было слишком. Двойная стимуляция, шок от происходящего, его хриплое, прерывистое дыхание — все это свело Джона с ума. Его протесты умолкли. Он мог лишь лежать, беспомощный, раскинувшись, с закинутыми вверх ногами, и принимать это, чувствуя, как по его внутренней стороне бедер расползается горячая влага, как его собственное тело предательски отвечает на каждое движение. Его взгляд, затуманенный наслаждением и невероятностью происходящего, скользнул вниз, туда, где их тела были соединены. Он видел это. Видел, как его собственные бедра, приподнятые и сведенные вместе, плотно обхватывали основание напряженного, вздувшегося венами члена Ло. Видел, как тот скользил между его сжатых мышц бедер влажными, яростными толчками, с каждым движением заходя все глубже, все настойчивее. Кожа на внутренней поверхности его бедер горела от трения, от жара, исходящего от этой неистовой плоти, и это жгучее ощущение смешивалось с давящей, невероятно соблазнительной полнотой внутри. Его собственный член, твердый и болезненно чувствительный, подрагивал в такт этим движениям, каждый раз ударяясь о напряженный низ его живота, умножая и без того запредельное возбуждение. Стыд и желание сплелись в один тугой, неразрывный узел где-то под ложечкой. Одна его рука судорожно впилась в простыни, пальцы сжали ткань в немом отчаянном жесте, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте. Другая, предательски, сама того не осознавая, взлетела ко рту, и он прикусил свои же костяшки, пытаясь заглушить громкие, постыдные стоны, что рвались из его горла. Но сквозь сжатые зубы все равно вырывались прерывистые, хриплые вздохи, сливаясь с яростным рычанием Ло. Ло двигался все быстрее, его толчки становились все более резкими, почти яростными. Он впился пальцами в его бедра, оставляя на коже красные полосы. Его дыхание превратилось в сплошной, хриплый рык. И затем, с одним последним, сокрушительным толчком, он замер, всем телом напрягшись, и с тихим, сдавленным стоном обречения кончил. Густая, горячая жидкость выплеснулась между его сомкнутых бедер, заляпала его живот, его стоящий член, капли даже долетели до его груди, которую прикрывала футболка. И тогда силы окончательно покинули Ло. Его пальцы разжались. Он просто отпустил его ноги, которые беспомощно упали обратно на кровать. И затем, без всяких предупреждений, он всем своим весом, тяжелым и обмякшим, рухнул на Джона, придавив его к матрасу. Горячий, потный, липкий, он стал мертвым грузом на его груди. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. Он, казалось, мгновенно провалился в глубокое, беспамятное забытье, оставив Джона лежать под ним в полной тишине, в липком, быстро остывающем беспорядке, с телом, готовым к новому взрыву, который так и не случился. Второй раз он не кончил, оставшись на самом краю, с витающим в воздухе незавершенным ощущением и с гнетущим, всепоглощающим чувством стыда, замешательства и абсолютной, оглушительной пустоты. Джон лежал, зажатый горячей, неподвижной тяжестью, пытаясь отдышаться. Воздух в комнате был густым и спертым, пропитанным запахом пота, секса и болезненного жара. Его собственное тело горело от стыда и невыраженного возбуждения. Он попытался приподнять плечи, упереться ладонями в грудь Ло. - Ло... слезь... - его голос прозвучал хрипло и безнадежно слабо. - Дай вздохнуть... Ответом было лишь тяжелое, ровное, глубокое дыхание, доносящееся сверху. Джон замер, прислушиваясь. Ритм был слишком мерным, слишком спокойным для бодрствующего человека. С трудом приподняв голову, он посмотрел на лицо Ло, уткнувшееся ему в шею. Ресницы были влажными и сомкнутыми, черты лица, всего несколько минут назад искаженные болезненной страстью, теперь полностью расслабились и разгладились. Губы были чуть приоткрыты, дыхание выходило из них тихим, горячим потоком. Лололошка не просто лежал - он был в глубоком, беспамятном сне, в который рухнул сразу после кульминации, как будто выключатель в его мозгу просто щелкнул. Какое-то время Джон просто лежал, парализованный этим открытием. Потом, собрав остатки сил, он начал медленно, осторожно выкарабкиваться из-под этого неподвижного груза. Это было нелегко - Ло был тяжелым, его тело обмякшим и совершенно расслабленным. Джон буквально выскользнул из-под него, заставив его бессильно перекатиться на бок. На простыне осталось влажное пятно, напоминающее о недавнем хаосе. Джон встал на шаткие ноги, торопливо натягивая свои шорты и боксеры. Ткань неприятно прилипла к липкой коже. Он отступил на шаг, глядя на спящее тело, раскинувшееся на его кровати. Стыд накатил новой, тошнотворной волной. Он позволил этому случиться. Позволил больному, находящемуся в бреду человеку использовать себя, а потом и сам потакал этому, не сумев оказать реального сопротивления. Это было отвратительно. Неоправданно. Опасно. Но сейчас было не время для самобичевания. Инстинкт, более сильный, чем стыд, заставил его двинуться. Он вышел из комнаты и почти побежал в ванную. Он намочил чистое полотенце теплой водой, отжал его и вернулся обратно, его движения были резкими, угловатыми, лишенными привычной грации. Ло лежал в той же позе, безмятежный и недоступный. Джон подошел к кровати, его пальцы дрожали, когда он взял его за плечо и с усилием перевернул на спину. Тело было податливым, тяжелым, как мешок с песком. Джон старался не смотреть на него, сосредоточившись на задаче. Он стянул с него промокшую от пота футболку, затем треники. Кожа под ними была горячей и влажной. Он принялся вытирать его быстро, почти грубо, движениями матери, обтирающей больного ребенка, стараясь удалить с него всю грязь, весь пот, все следы их недавнего безумия. Он переворачивал его с боку на бок, ворча себе под нос от напряжения, его собственный лоб покрылся испариной. Закончив, он отшвырнул мокрое полотенце в угол и порылся в комоде Ло, вытащив чистую, сухую футболку и мягкие спортивные штаны. Одевать его обратно было еще сложнее. Он приподнимал его, просовывал руки в рукава, заставляя безвольное тело повиноваться, потом натягивал штаны, стараясь не думать о том, что делает. Ло лишь тихо стонал во сне, его голова беспомощно болталась. Потом Джон вспомнил про компресс. Он поднял с пола растаявший, теплый сверток из полотенца, сбегал в ванную, сполоснул его и снова намочил, теперь уже холодной водой. Вернувшись, он аккуратно, почти с благоговением, приложил прохладную влажную ткань ко лбу Ло. Тот вздрогнул, его брови на мгновение сдвинулись, но затем он снова погрузился в глубокий сон, его дыхание стало чуть ровнее. И только тогда Джон остановился. Он отступил на шаг и просто смотрел. Смотрел на бледное, спокойное лицо, на темные круги под глазами, на влажные волосы, прилипшие ко лбу. Грудь его вздымалась от непривычной физической нагрузки и бушевавших внутри эмоций. Беспокойство, острое и щемящее, вытеснило на время весь стыд. Он выглядел таким... беззащитным. Таким сломанным. Силы внезапно покинули Джона. Ноги подкосились, и он грузно опустился на пол, на колени, прямо перед кроватью. Паркет холодно отозвался под его коленями. Он не отодвинулся, а, наоборот, придвинулся вплотную, так что край кровати уперся ему в грудь. Его руки, ватные от усталости и пережитого шока, медленно поднялись и легли на край матраса. Он облокотился на них всем телом, от плеча до ладоней, чувствуя под предплечьями прохладу белоснежной простыни. Плечи его скруглились под тяжестью, спина сгорбилась, выгибаясь усталой дугой. Он опустил голову, уткнувшись боком щеки в собственное предплечье, так что его взгляд оказался направленным прямо на спящее лицо Лололошки, лежащее на подушке в каких-то двадцати сантиметрах от него. Он не закрывал глаза. Он смотрел. Пристально, почти не мигая. Следил за малейшим движением век под темными ресницами, за едва заметным подрагиванием ноздрей на каждом вдохе, за каплей пота, медленно скатывающейся по виску к подушке. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось, подстраиваясь под ровный, глубокий ритм дыхания Ло. В этой вынужденной, неудобной позе - на коленях, пригвожденный к кровати собственным весом и беспокойством - он чувствовал себя одновременно и стражем, и пленником. Пленником тишины, тревоги и этого нового, щемящего чувства ответственности, что сжимало его горло тугим узлом. В его собственной груди гулко и часто стучало сердце, отдаваясь в ушах навязчивым, тревожным ритмом. Но он игнорировал это. Он игнорировал липкий дискомфорт на своей собственной коже, игнорировал смущение и тяжесть на душе. Все его существо было сосредоточено на одном - на спящем человеке перед ним. На его температуре, на его дыхании, на его хрупком, внезапно обретенном покое. И в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, его собственное сердцебиение казалось самым громким звуком на свете - навязчивым, пугающим и бесконечно одиноким. 14:50 Забота Джона. Лололошка пошевелился. Его веки дрогнули, затем медленно приподнялись. Взгляд, еще мутный от сна, блуждал по потолку, но в нем уже не было той лихорадочной мути, что была прежде. Сознание возвращалось, медленно, но верно, отгоняя остатки тяжелого, болезненного сна. Он почувствовал необычную тяжесть на лбу и медленно, движением, все еще заторможенным слабостью, поднял руку. Его пальцы наткнулись на все еще прохладную, влажную ткань полотенца. Он снял его и с недоумением посмотрел на смятый комок в своей руке. Откуда? Он не помнил, чтобы клал его. Он повернул голову на подушке, и его взгляд упал на фигуру, сидевшую на полу у его кровати. Джон. Он сидел на коленях, облокотившись на край матраса, его голова лежала на руках, повернутая в сторону Ло. Он спал, но сон его был тревожным - брови были нахмурены, губы подрагивали, а дыхание было не таким глубоким, как обычно. Ло тихо, сипло от сухости в горле, позвал его: - Джон... Эффект был мгновенным. Джон вздрогнул всем телом, как от электрического разряда. Его глаза резко открылись, в них не было и следа сна - лишь чистая, нефильтрованная тревога. Он выпрямился так резко, что костяшками пальцев стукнулся о нижнюю планку кровати, но, казалось, даже не почувствовал этого. Его взгляд устремился на Ло, сканируя его лицо, ища признаки жара, бреда. - Ты... как ты? - его голос прозвучал хрипло, срываясь на полуслове. - Температура? Голова болит? Лололошка просто проморгался, медленно обрабатывая этот поток вопросов. Он чувствовал себя... пустым. Изможденным, будто его пропустили через мясорубку, но при этом странно ясным. Сильного жара, пожиравшего его изнутри, больше не было. Осталась лишь приятная, легкая слабость в мышцах и легкая тяжесть в голове, как после очень долгого и глубокого сна. Джон, не дожидаясь ответа, протянул руку и приложил ладонь ко его лбу, потом к своей собственной, сравнивая температуры. Его пальцы были прохладными и слегка дрожали. Он задержал их на секунду дольше, чем было необходимо, и затем резко выдохнул, и все его тело обмякло от сброшенного напряжения. - Слава богу... - он прошептал больше для себя, проводя дрожащей рукой по своему лицу, смахивая невидимую пыль и остатки сна. - Уже почти нормальная... Черт возьми, Ло... Ло наблюдал за этой немой сценой, его аналитический ум, еще работавший на половину мощности, пытался сложить разрозненные пазл. Его чистая одежда. Влажное полотенце в руке. Джон, сидящий на полу у его кровати с видом человека, только что пережившего апокалипсис. - Что... - его голос все еще звучал тихо и хрипло, он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. - Что происходит, Джон? Почему ты тут... на полу? Джон замер, его рука застыла на полпути ко лбу. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Ло с немым вопросом, а затем в них медленно стало проступать нечто иное - изумление, недоверие и новая, леденящая догадка. - Ты... - он начал и замолчал, снова проведя рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с него следы усталости и шока. - Ты не помнишь? Совсем? Взгляд Ло стал отсутствующим, он смотрел куда-то внутрь себя, пытаясь нащупать в памяти то, что явно должно было там быть. Но там была лишь черная, зияющая дыра, обрамленная обрывками снов - горячих, влажных, бессвязных и пугающе интенсивных. Он медленно, с видимым усилием, покачал головой. - Помню... что проснулся, и было плохо. Голова кружилась. Потом... темнота. И сны... странные. - Он поморщился, отгоняя навязчивые образы. - А потом... я уже здесь. А ты... вот так. Джон смотрел на него, и по его лицу пробежала целая гамма эмоций - облегчение, растерянность, остатки стыда и какая-то горькая, ироничная усмешка, так и не сложившаяся в улыбку. Он снова резко выдохнул, на этот раз с оттенком раздражения, и отмахнулся рукой, словно отгоняя назойливую муху. - Да... ладно. Неважно. - Его голос прозвучал нарочито легко, но эта легкость была фальшивой, хрустящей, как тонкий лед. - Главное, что температура спала. Не до этого сейчас. Надо... - он огляделся, словно ища, за что бы зацепиться, какое следующее действие совершить. - Надо воду попить. И таблетки, наверное. Или поесть что-то легкое. Он поднялся с пола, его движения были скованными, неловкими. Он избегал прямого взгляда Ло, сосредоточившись на том, чтобы поправить свою мятущуюся футболку, отряхнуть колени. Он был живым воплощением нервной энергии, пытающейся заглушить то, что произошло, пока его менеджер пребывал в беспамятстве. И эта буря эмоций, пережитая им в одиночку, теперь висела между ними невидимой, но ощутимой стеной, в то время как Ло оставался по ту сторону - чистый, непомнящий и абсолютно спокойный. Джон молча кивнул, развернулся и почти выбежал из комнаты, его шаги гулко отдавались по деревянному полу коридора. Напряжение, которое он пытался скрыть, выливалось в эту резкую, порывистую энергию. Он вернулся так же быстро, неся в руках новый стакан с холодной водой, две таблетки на ладони и современный электронный градусник. - На, - он протянул Ло сначала таблетки и воду, его движения были точными, без лишней нежности, почти по-медицински деловитыми. - Выпей. И померь температуру. На всякий случай. Лололошка молча повиновался, проглотив таблетки и запив их большим глотком воды. Потом он взял градусник и засунул его под подмышку, устремив взгляд в потолок. Минута ожидания показалась вечностью, наполненной тяжелым, неловким молчанием. Джон стоял у кровати, переминаясь с ноги на ногу, его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за любые детали, лишь бы не смотреть на Ло. Наконец градусник тихо пискнул. Ло вынул его и посмотрел на цифры на маленьком экране. - Тридцать семь и два, - произнес он голосом, в котором послышались первые нотки привычного ему контроля. - Уже почти в норме. Спасибо. - Затем его взгляд, уже более осознанный, упал на часы на тумбочке. Он нахмурился. - Джон, который час? - Тот машинально глянул на свои наручные часы. - Без пяти три, - ответил он и тут же увидел, как глаза Ло неестественно округлились. В них вспыхнула знакомая Джону паника - не болезненная, а деловая, паника человека, который выбился из графика. - Три? - голос Ло повысился на полтона. - Но я... я же должен был... Отчеты по компании «Феникс» ... Сводка за неделю... Я все планировал на сегодня! - Он попытался приподняться на локтях, но усталость тут же дала о себе знать легким головокружением, и он снова грузно опустился на подушку, сжав от досады губы. Джон, видя эту попытку, сделал шаг вперед. Его собственная нервозность куда-то улетучилась, сменившись внезапной, твердой решимостью. - Никаких отчетов, - заявил он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую он обычно использовал на переговорах, когда не хотели идти на компромиссы. - Ты сегодня никуда не встаешь. Ты даже с кровати не слезешь. Понял? - Не говори ерунды, - отмахнулся Ло, снова пытаясь сесть, на этот раз более осторожно. - Я уже почти в порядке. Мне нужно всего лишь... - Тебе нужно лежать! - Джон перебил его, его голос стал громче, в нем зазвучали нотки, граничащие с раздражением. Он ткнул пальцем в его грудь, заставляя того откинуться на подушки. - Ты только что горел, как реактор, и тыкался в меня, как... - он запнулся, поймав себя на слове, и резко сменил тему, - ...как ничего не соображающий овощ! Ни о каких отчетах речи быть не может. Ло хотел было возразить, но Джон не дал ему и рта раскрыть. - Если тебе так уж невмоготу, - он выдохнул, проводя рукой по волосам, и его тон смягчился, стал почти договорным, но не менее настойчивым. - Я принесу твой ноутбук. Ты будешь лежать. Если нужно что-то диктовать, продиктуешь. Если нужно что-то проверить - я проверю. Покажи мне, что там нужно сделать. Я посижу с тобой. Но ты - не встаешь. Это не обсуждается. Лололошка смотрел на него с нескрываемым изумлением. Он видел решимость в его глазах, непривычную твердость в позе. Этот Джон - не капризный, не ленивый, а собранный и почти... ответственный - был для него в новинку. Он попытался найти слабину в его аргументах, но слабость тела и остаточная мутность в голове были против него. - Джон, это... это не твоя работа, - слабо попытался он протестовать, но его голос звучал уже не так уверенно. - Сегодня моя работа - следить, чтобы ты не свалился замертво от усердия, - парировал Джон, уже поворачиваясь к двери, чтобы идти за ноутбуком. - Ложись удобнее. Я сейчас. И не спорь. - Он бросил это через плечо уже из коридора, и в его тоне снова зазвучали знакомые нотки приказа, но на этот раз они были направлены не на то, чтобы что-то получить, а на то, чтобы заставить другого позаботиться о себе. Ло остался лежать, глядя в потолок. Он чувствовал странную смесь досады, слабости и какого-то непонятного, теплого чувства под грудной костью, которое было куда приятнее, чем остатки жара. Он сдался. Медленно, с неохотой, он потянул одеяло повыше и устроился поудобнее, уже мысленно составляя список дел, которые он сможет поручить Джону. Мир, казалось, перевернулся с ног на голову, но почему-то это не вызывало у него прежней паники. Лишь глухое, настороженное удивление. Прошло около часа. В комнате царила почти рабочая атмосфера, если не считать того, что один из «сотрудников» был бледен и лежал под одеялом, а второй устроился на краю его кровати. Джон сидел, скрестив ноги по-турецки, прислонившись спиной к резному деревянному изголовью. Ноутбук Лололошки стоял у него на коленях, его пальцы неловко, но достаточно уверенно стучали по клавиатуре, пока он заносил данные в таблицу, которую диктовал ему Ло. Лололошка, полусидя на подушках, следил за экраном, изредка поправляя его или давая новые указания. Слабость еще давала о себе знать, но ясность мысли вернулась полностью. И чем яснее становилось в голове, тем навязчивее крутился один и тот же вопрос, подпитываемый обрывками смутных, горячечных воспоминаний и странным, напряженным поведением Джона. Он выдержал паузу после очередного блока данных и тихо, глядя не на экран, а на профиль Джона, спросил: - Джон... А что именно... происходило? Пока я... бредил? Я помню только обрывки. И ты выглядишь... - он запнулся, подбирая слово, - ...будто видел привидение. Пальцы Джона резко замерли над клавишами. Тихий стук клавиш прекратился, и в комнате повисла гнетущая тишина. Он не поворачивался, продолжая смотреть на экран, но его спина стала неестественно прямой. Он медленно выдохнул, словно готовясь к чему-то, и отодвинул ноутбук в сторону на одеяло. - Ты правда хочешь знать? - его голос прозвучал непривычно глухо, лишенным всяких привычных интонаций - ни насмешки, ни флирта. - Да, - ответил Лололошка просто. - Не хочу иметь провалы в памяти. Джон кивнул, все еще глядя в стену перед собой. И начал рассказывать. Он говорил тихо, монотонно, опуская лишь самые пикантные, интимные подробности, но не скрывая главного - своей собственной пассивности, своего стыда, своей растерянности. Он рассказал о том, как Ло, в жару, принял его за часть своего бреда, как был груб, настойчив, как использовал его тело для своей животной разрядки. Он описал это не как акт страсти, а как акт болезни - неконтролируемый, почти пугающий в своей интенсивности. Лололошка слушал, не перебивая. Сначала его лицо выражало лишь легкую озабоченность, но по мере рассказа оно становилось все бледнее, глаза - все шире, наполняясь настоящим, леденящим ужасом. Когда Джон замолчал, в комнате повисла тишина, более тяжелая, чем прежде. - Боже... - вырвалось у него сдавленным шепотом. Он резко приподнялся, опираясь на локоть, его рука дрожала. - Джон... Я... Прости. Мне так... Мне так жаль. Я не... Я не хотел... Я не знал... - Его голос срывался, слова путались, на глаза навернулись предательские слезы стыда и отчаяния. Он был готов провалиться сквозь землю. — Это ужасно. Я... Я не имел права... Джон, наконец, повернул к нему голову. Его лицо было усталым, но спокойным. - Заткнись, Ло, - сказал он тихо, но твердо. — Это я должен извиняться. - Что? Нет! Как ты можешь... - Я мог остановить тебя, - перебил его Джон. Его взгляд стал прямым, честным. - Я был в сознании. Я был... ну, относительно трезв. А ты был в бреду. Ты не понимал, что делаешь. А я... я просто не стал сопротивляться как следует. Так что вина на мне. Полностью. Они смотрели друг на друга - один в ужасе от содеянного, другой - с горьким принятием своей слабости. И в этом молчаливом диалоге вина, тяжелая и липкая, начала понемногу раскалываться надвое, превращаясь во что-то общее, разделенное. - Мы оба идиоты, - наконец, с горькой усмешкой произнес Джон, ломая напряжение. - Один больной маньяк, другой - его молчаливый сообщник. Ло не смог сдержать короткий, нервный выдох, что-то среднее между всхлипом и смешком. Он снова опустился на подушку, проводя дрожащей рукой по лицу. - Я никогда себе этого не прощу, - прошептал он. - А я тебя уже простил, - просто сказал Джон. - Еще тогда. Так что давай без этого. Лучше скажи, как себя чувствуешь сейчас. Ло медленно кивнул, его взгляд был ясным, хотя и уставшим. - Ладно… - выдохнул он, и в этом коротком слове было больше облегчения, чем во всех предыдущих фразах. - Легче. Температуры кажется нет. Джон слушал, не отрываясь, и на его губах проступила легкая, почти неуловимая улыбка - не та насмешливая ухмылка, к которой привык Ло, а что-то более мягкое, искреннее. - Ну и хорошо, - пробормотал он, и, прежде чем Ло успел что-либо понять или отреагировать, рука Джона стремительно и легко провела по его волосам, чуть взъерошивая их. Жест был стремительным, почти небрежным, но в нем внезапно промелькнула неподдельная нежность. - Рад, что тебе легче. Его пальцы коснулись прядей всего на мгновение, но это мгновение словно подожгло воздух. Джон тут же отвел руку, будто обжегшись, и резко развернулся к ноутбуку, снова уткнувшись в экран. Но он не мог не заметить, как под тонкой тканью его футболки что-то резко и гулко заколотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Сердце, предательское и громкое, отозвалось на этот мимолетный, непозволительный жест учащенной, тревожной дробью. Он сжал зубы, стараясь дышать глубже, и левой ладонью, все еще лежавшей на клавиатуре, непроизвольно прижал ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм. Тише, - мысленно приказал он сам себе, чувствуя, как жар разливается по щекам. Тихо. Он ничего не заметил. Лололошка и правда ничего не заметил. Он лишь замер на секунду, удивленный этим внезапным, непривычным прикосновением, и затем медленно опустился обратно на подушки, закрыв глаза. На его лице не было ни смущения, ни раздражения - лишь легкая, почти незаметная усталость и облегчение. Он прислушивался к тихому стуку клавиш и ровному дыханию Джона, не подозревая, что всего в метре от него бушует тихая буря. А Джон сидел, уставившись в экран, не видя букв. Он чувствовал под ладонью бешеный стук собственного сердца, который постепенно, медленно, начинал утихать, уступая место странному, теплому и очень тихому чувству, которое было куда страшнее любого стыда.