Пункт Расписания "Джон"

17:00 Фотоссесия. Прошло четыре месяца. Сто тридцать дней. Не то чтобы Лололошка вел их подсчет - его знаменитый блокнот постепенно начал терять свои незыблемые позиции, уступая место спонтанности, - но он все еще чувствовал каждую прожитую секунду этого нового, непривычного, головокружительного этапа их жизни. Четыре месяца с того дня, когда мир перевернулся с ног на голову в их прихожей. И сейчас этот новый мир был сосредоточен в студийном помещении, пахнущем краской, горячими софитами и пудрой. В центре - широкая кровать с алым, как спелая вишня, шелковым покрывалом. И на ней - Джон. Он был растянут, как дикая, прекрасная кошка, поглотившая все солнечное тепло. Поза, отточенная годами перед камерой, была и небрежной, и идеально выверенной одновременно. Его ноги, согнутые в коленях, стояли на кровати стопами, одна лодыжка изящно лежала на другой. Черные лаковые ботинки с тонкой подошвой, начищенные до зеркального блеска, контрастировали с матовой тканью простыни. Выше - узкая полоска кожи, обтянутой черным носком, и затем - плотная ткань идеально сидящих черных брюк, натянувшихся на мускулистых бедрах. Белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, обнажая основание горла и ключицы. Черный шелковый галстук был сброшен с шеи и небрежно лежал рядом, как только что сорванная повязка. Одна его рука была скрыта за согнутыми ногами, и это придавало позе оттенок таинственности и легкой недосказанности. Другой рукой он держался за верхний угол кровати, выгибая спину в том самом вызывающем, соблазнительном изгибе, который сводил с ума его поклонников. Но главным был взгляд. Его темные, вьющиеся волосы россыпью локонов лежали на красной подушке. Голова была чуть приподнята. И его карие глаза, подведенные тонкой подводкой для съемки, были прикованы к объективу камеры фотографа. В них не было привычной насмешливости или игры. Сегодня в них была заряженная, магнетическая мощь. Глубина, в которую можно было провалиться. Он не просто позировал. Он владел пространством, светом, воздухом. Он был самой сутью желания, облеченной в форму дорогого костюма. А в стороне, в тени за спинами ассистентов, стоял Лололошка. Он не вмешивался в процесс. Его место было здесь - для контроля, но не микроменеджмента. Он стоял, прислонившись плечом к прохладной стене, скрестив руки на груди. Но вся его поза, вся его сущность была направлена на одного человека. Его собственный взгляд был не просто профессиональным. Он был завороженным. Влюбленным. Он «сверлил» Джона, ловя каждую микроскопическую перемену в его выражении лица, каждый блик света на его коже, каждое движение напряженных мышц под тонкой тканью рубашки. Он видел не просто модель. Он видел человека, который всего четыре месяца назад признавался ему у него на плече в прихожей. Который сейчас каждую ночь делил с ним его идеально заправленную кровать, внося в нее приятный хаос. Который был его. И в этот момент Джон поймал его взгляд. Не объектива камеры. Именно его, Ло. Его глаза медленно, томно скользнули мимо фотографа, через все пространство студии, и нашли теплое лицо человека в тени. И между ними протянулась невидимая нить, наэлектризованная, раскаленная. Весь шум студии - щелчки камер, указания оператора, шепот ассистентов - отступил, превратился в глухой гул. Существовали только они двое. Джон замер. Его губы, подкрашенные прозрачным блеском, приоткрылись. Медленно, с преувеличенной, почти театральной нежностью, он провел кончиком языка по собственной нижней губе. Это был не просто жест. Это было немое, откровенное послание. Приглашение. Вызов. И все это время он не отрывал от Ло своего темного, горящего взгляда. Ло почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его пальцы впились в собственные локти, так что костяшки побелели. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания, но это было бесполезно. Джон всегда умел выбивать его из колеи одной лишь силой своего присутствия. - Перерыв! Пятнадцать минут! - раздался голос главного фотографа, разрушив застывший между ними момент. Заклинание рассеялось. Свет софитов погас. Студия ожила, наполнилась голосами и движением. К Джону тут же устремилась группа стилистов. Одна поправляла его волосы, сбрызгивая их лаком, другая аккуратно промокала его лоб салфеткой, убирая легкий блеск, третья что-то поправляла в макияже. Джон покорно принимал их внимание, но его взгляд все еще цеплялся за Ло через суетящихся людей. Потом он легко, почти грациозно соскользнул с кровати, поправил воротник рубашки. Он сделал несколько шагов в сторону своей гримерки, а затем обернулся. Его глаза снова встретились с глазами Ло. И он произнес это. Голосом ровным, деловым, абсолютно нечитаемым для посторонних, но с тем самым, знакомым только им двоим, хищным огоньком в глубине взгляда. - Ло, зайди ко мне на минуту. Надо срочно просмотреть расписание на завтра. Кое-что нужно обсудить. И, не дожидаясь ответа, развернулся и скрылся за дверью гримерки. Дверь закрылась за ним не до конца, оставшись приоткрытой на сантиметр - молчаливое, многообещающее приглашение. Ло медленно оттолкнулся от стены. В ушах по-прежнему стояла тишина, нарушаемая лишь громким стуком его собственного сердца. Он знал, что никакого «расписания на завтра» не было. Он сам его составлял. Он знал каждую его строчку. Он сделал глубокий вдох, поправил очки. Его внутренний распорядок, его график, его контроль трещали по швам, и единственное, что он чувствовал, — это сокрушительную, всепоглощающую волну желания, накрывшую его с головой. И он пошел. Твердыми, решительными шагами, оставляя позади шум студии, он направился к той самой приоткрытой двери. Навстречу обещанию, оставленному в томном взгляде и на влажной губе. Навстречу своему личному апокалипсису и своему единственному спасению. Ло толкнул дверь, и она бесшумно закрылась, отсекая суету студии. Гримерка была маленькой, уютной, пахла гримом, лаком для волос и дорогим пряным парфюмом Джона. Им. Прямо перед ним, на туалетном столике, прикрепленному к стене, сидел сам виновник торжества. Он откинулся на руки, упершись ладонями в край стола, и смотрел на Ло с той самой вызывающей, самоуверенной ухмылкой, которая сводила с ума. За его спиной в огромном зеркале с рамкой из лампочек отражалась вся эта сцена. - Закрой дверь, - тихо, но четко приказал Джон. Его голос звучал низко и бархатисто, без тени просьбы. Ло, не отрывая от него взгляда, машинально щелкнул замком. Звук показался оглушительно громким в маленьком помещении. - Зачем ты меня позвал? - спросил Ло, и его голос прозвучал более низко, чем он хотел. Он уже знал ответ. Он видел его в томном взгляде, в облике губ. Но ему нужно было услышать это. Нужно было, чтобы Джон произнес это вслух, разрушил последние остатки его контроля. Джон не ответил. Вместо этого он медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку и поманил его одним пальцем. Движение было плавным, гипнотизирующим, как у заклинателя змей. И Ло подчинился. Он шагнул вперед, будто заколдованный, ведомый невидимой нитью, протянутой между ними. Его ноги сами понесли его через маленькое пространство гримерки, пока он не оказался прямо между расставленных ног Джона. Тот немедленно закинул руки ему на плечи. Пальцы впились в плотную ткань свитера, крепкие, цепкие. - Ближе, - прошептал Джон, и его голос был горячим шелестом прямо у его губ. Он потянул Ло на себя, заставляя того наклониться, пока их тела почти не соприкоснулись. Ло уперся руками в столешницу по обе стороны от бедер Джона, замыкая его в ловушку из своих рук. И тогда Джон закрыл последнюю дистанцию. Его губы прикоснулись к губам Ло. Это был нежный, почти исследующий поцелуй. Мягкий, влажный, бесконечно соблазнительный. Ло ответил немедленно, без тени сопротивления. Его губы разомкнулись под натиском, и поцелуй стал глубже, слаще, отдавая вкусом фруктового бальзама для губ и чего-то неуловимого, что было просто сутью Джона. Руки Джона с плеч скользнули вниз, на торс. Пальцы нашли край его плотного свитера и без промедления, уверенно проникли под него. Прикосновение его теплых ладоней к обнаженной коже живота заставило Ло вздрогнуть и с тихим стоном оторваться от его губ. - Джон... что ты задумал? - выдохнул он, пытаясь отдышаться. Его голос дрожал, выдавая все его возбуждение, всю ту бурю, что бушевала внутри. Джон лишь усмехнулся, низко, глубоко, и притянул его еще ближе, чтобы его губы почти касались мочки уха Ло. - Я видел твой взгляд, - прошептал он, и его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу, посылая по всему телу Ло электрические разряды. - Там, в студии. Такой голодный... такой жадный взгляд. У меня аж мурашки пошли. Я понял, что не могу ждать до вечера. Пока он говорил это, его пальцы ловко, почти молниеносно нашли пряжку ремня на брюках Ло. Металл звякнул, кожаный ремень с шипением проскользнул через шлевки. Ло даже не успел издать звук протеста, как ловкие пальцы Джона уже расстегнули пуговицу и молнию на его ширинке. Он был возбужден. Больно возбужден. И Джон это почувствовал сразу, едва его пальцы коснулись тугой, горячей плоти через тонкую ткань боксеров. Низкий, одобрительный стон вырвался из его груди. — Вот видишь, - он снова зашептал ему в ухо, прежде чем его язык, влажный и шершавый, провел по самой мочке, заставив Ло непроизвольно выгнуться и вжать пальцы в столешницу. - Ты тоже этого хотел. С самого начала. Его губы и язык продолжали свое путешествие. Он облизывал и слегка покусывал мочку уха, потом спустился ниже, по линии челюсти, оставляя влажный, горячий след. Его зубы легонько скользнули по коже на шее, туда, где бешено стучал пульс, и Ло застонал, запрокинув голову, полностью отдаваясь на волю происходящего. А тем временем рука Джона уже проникла в открытую ширинку. Его пальцы обхватили твердый, упругий член Ло через ткань боксеров, сначала просто ощупывая, оценивая размер и твердость, заставляя того резко, прерывисто дышать. Потом он нашел прорезь в боксерах, и его пальцы, такие уверенные и такие горячие, наконец коснулись обнаженной, влажной от возбуждения кожи. Ло ахнул, когда те самые пальцы сомкнулись вокруг его длины. Его собственные руки с такой силой впились в край стола, что костяшки побелели. Голова кружилась от нахлынувших ощущений - от горячего дыхания Джона на своей шее, от его влажных поцелуев, от его уверенной, сильной руки, которая медленно, почти лениво начала поглаживать его, от основания к чувствительной головке, снова и снова, заставляя кровь пульсировать в висках и где-то глубоко, низко в животе. Он был полностью в его власти. И это было самым сладким безумием из всех, что он когда-либо знал. Ло с трудом выловил остатки рациональности из омута нахлынувшего желания. Его голос прозвучал хрипло, прерывисто, прямо в нагретую кожу шеи Джона: - Джон... подожди... Макияж... прическа... всё испортится... - он сделал попытку отстраниться, но его бедра предательски продолжали мелко, непроизвольно подрагивать, двигаясь навстречу ладони Джона. - И нас... черт, нас могут услышать... Джон лишь глубже вцепился пальцами в его волосы, не отпуская, и провел влажным, обжигающим языком по его скуле. - Тихо, - его шепот был горячим и влажным, как сам воздух в гримерке. Это звучало не как просьба, а как заклинание, как обещание. - Мы будем тихими. Я буду тихим. Ты будешь тихим. Они не услышат. Они ничего не узнают. Его слова действовали на Ло гипнотически, парализуя последние островки сопротивления. И пока Ло пытался совладать с собственным дыханием, Джон действовал стремительно и решительно. Одним ловким движением он приподнял бедра и стянул с себя те самые черные брюки, вместе с темными боксерами, скинув их на пол с глухим шуршанием. Теперь он сидел на столе полностью обнаженный снизу, и сцена, отражающаяся в зеркале, стала еще более непристойной и невыносимо возбуждающей. Не отпуская взгляда Ло, он потянулся к своей сумке, стоявшей тут же на столе. Его пальцы быстро нащупали то, что искали - небольшой пластиковый флакон с прозрачной жидкостью. Он вложил его в неподвижную, застывшую руку Ло, заставив пальцы сомкнуться вокруг прохладного пластика. - Дай, - просто сказал Джон, и его голос дрогнул от предвкушения. Ло, ведомый им, машинально надавил на крышечку, и капля прохладной, скользкой жидкости упала ему на пальцы. Джон, не отрывая от него горящего взгляда, поднял ноги, согнув их в коленях и прижав к груди, обнажая себя полностью. Он был невероятно уязвим и бесконечно соблазнителен. Он взял руку Ло с влажными пальцами и сам направил ее туда, куда было нужно. — Вот сюда, - прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не только власть, но и мольба. - Сделай это. Прикосновение к его горячей, упругой плоти заставило обоих вздрогнуть. Ло замер на секунду, глядя в его расширенные зрачки, а потом его пальцы, всегда такие точные и умелые, начали двигаться сами. Один палец, скользкий и уверенный, вошел внутрь легко, встретив на своем пути лишь напряженные, но податливые мышцы. Он знал каждую чувствительную точку, каждый изгиб, каждую реакцию этого тела. Он знал его лучше, чем свое собственное. Джон глухо застонал, запрокинув голову назад, и его пальцы впились в плечи Ло. Его ноги дрожали от напряжения и наслаждения. - Да... вот так... - его дыхание стало частым и поверхностным. Ло добавил второй палец, растягивая, готовя, двигаясь с той же методичной точностью, с какой делал все в жизни, но теперь эта точность была направлена на то, чтобы довести своего партнера до исступления. Он нашел ту самую точку, нажал, и тело Джона вздыбилось под ним с громким, сдавленным криком, который тот тут же подавил, прикусив свою же ладонь. Тем временем его собственный член, твердый и болезненно чувствительный, терся о поднятое, напряженное бедро Джона. Каждое движение, каждое трение посылало по его нервам новые разряды электричества. Он чувствовал, как по коже бедра растекается влага от его собственного возбуждения, и это зрелище, отраженное в зеркале, сводило с ума. - Еще... - выдохнул Джон, его голос был хриплым, разбитым. - Ло, пожалуйста... еще... Третий палец вошел туже, заставив Джона выгнуться и издать звук, похожий на рычание. Его глаза были закачены, на лбу выступили капельки пота, грозящие испортить безупречный макияж. Он был на грани, его тело напряглось, как тетива, и готово было сорваться. - Хватит... больше не надо... - он уже почти не мог говорить, слова рвались прерывистыми, влажными вздохами. - Вставь... вставь уже... прошу... Его рука отпустила плечо Ло и судорожно опустилась вниз, чтобы обхватить его твердый, мокрый от смазки член, направляя к себе. В его глазах стояла уже не власть, а чистая, животная, безоговорочная мольба. Ло видел это. Видел его полную готовность, его нестерпимое желание. И его собственный контроль, его осторожность, его страх — все это растворилось в густом, горячем мареве, заполнившем маленькую гримерку. Он был готов дать ему то, чего тот так отчаянно хотел. Его взгляд метнулся к открытой сумке, и через секунду его пальцы уже сжимали квадратик серебряной упаковки. Движения его были быстрыми, точными, почти автоматическими - привычка заботиться о порядке, въевшаяся в плоть и кровь, сработала даже сейчас, в пылу этого безумия. Он разорвал упаковку зубами, не отрываясь от Джона взглядом, и быстрым, ловким движением накатал тонкий латекс на свою напряженную, влажную плоть. Одной ладонью он уперся в край стола, вонзив пальцы в дерево, стараясь сохранить равновесие. Другой - сильной, уверенной рукой - он подхватил Джона под спину, приподняв его, изогнув его тело навстречу себе, чтобы войти как можно глубже, чтобы не осталось ни миллиметра пустоты между ними. И вошел. Одним резким, сокрушительным толчком, заставившим стол жалобно скрипнуть. Он вошел до самого упора, до той точки, где уже невозможно было отличить, где заканчивается он и начинается Джон. - Амх! -Глухой, захлебывающийся стон вырвался из груди Джона, но он тут же придавил его своей же ладонью, впиваясь зубами в собственные пальцы, чтобы заглушить звук. Его глаза закатились, тело напряглось в немой судороге, принимая всю его длину, всю его полноту. Ло на мгновение замер, чувствуя, как горячие, тугие мышцы сжимают его, и с тихим, прерывистым стоном опустил голову ему на плечо. Его дыхание было горячим и частым, он чувствовал под губами влажную кожу шеи, соль пота и сладковатый запах парфюма. И тогда он начал двигаться. Его движения не были нежными или неторопливыми. Они были такими, какими они любили - быстрыми, грубыми, почти яростными. Каждый толчок был полным, глубоким, выбивающим дух. Он держал Джона крепко, почти грубо, прижимая его к себе, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя, как под его ладонью играют каждые мускулы. Его собственная рубашка мешала, и он, не сбавляя темпа, одной рукой отодвинул ее подол, обнажив живот, чтобы ткань не запачкалась. Член Джона, скользящий в сладкой тесноте, теперь слегка, с каждым движением, ударялся о оголенную кожу его низа живота, и это двойное трение, внутри и снаружи, сводило его с ума. Звук их тел, влажный, непристойный, приглушенно отдавался в маленькой гримерке. - Ахх… -Он видел, как лицо Джона искажается от нарастающего наслаждения, как его глаза теряют фокус, как его собственный член, твердый и красно-багровый, подрагивает в такт их яростным движениям, оставляя влажные пятна на его собственном животе. Ло знал его тело, как свои пять пальцев. Он видел, читал по каждому мускулу, по каждому стону, что тот вот-вот сорвется в пропасть. И в самый последний момент, когда тело Джона затряслось в предоргазменной судороге, а из его горла вырвался сдавленный, прерывистый вопль, Ло двинулся. Его рука, мокрая от пота, мгновенно переместилась вниз и сомкнулась вокруг головки его члена, крепко, как ловушка. Джон взвыл в свою руку, его тело выгнулось дугой, и он кончил, горячими, пульсирующими толчками, прямо в его сжатую ладонь. Ни одна капля не пролилась мимо, ни одна не испачкала его рубашку или кожу - все было собрано в его крепко сжатых пальцах, с педантичной, идеальной аккуратностью. Вид этого, ощущение горячей жидкости в своей руке и сжатие вокруг своего собственного члена стали последней каплей для Ло. С тихим, сдавленным рыком, прижавшись лицом к его шее, он сделал еще несколько резких, глубоких толчков и замер, кончая в презерватив, его тело билось в конвульсиях, а мир вокруг на несколько секунд сузился до белого, ослепительного ничто. Они застыли так, сплетенные в один потный, тяжело дышащий клубок. Воздух был густым и спертым, наполненным запахом секса, пота и дорогого парфюма. Ло все еще держал его, его рука, липкая и влажная, все так же была прижата к его члену, а другая - все так же впивалась в его спину, не давая тому упасть. Их сердца колотились в унисон, громко, бешено, заглушая любой другой звук. Постепенно бешеный стук сердец начал стихать, переходя в глухой, ровный гул. Тяжелое дыхание выравнивалось, наполняя маленькую гримерку горячим, спертым воздухом, пахнущим теперь не только парфюмом и гримом, но и ими - их кожей, потом, сексом. Ло все еще лежал, прислонившись лбом к мокрому плечу Джона, всем телом ощущая его тепло и легкую дрожь в мышцах. Первым очнулся Джон. Он медленно, будто сквозь воду, отлепил его лицо от своей кожи. Его ладони, теплые и чуть влажные, поднялись и нежно взяли лицо Ло, заставляя того поднять взгляд. И тогда Джон начал целовать его. Не в губы. Он покрывал множеством мелких, быстрых, почти птичьих поцелуев его скулы, виски, переносицу, уголки глаз. Это было бессвязно, немножко смешно и до безумия нежно. Каждый поцелуй был словно тихое «спасибо», «ты здесь», «это было прекрасно». На обычно серьезном и собранном лице Ло расплылась редкая, по-настоящему беззащитная и счастливая улыбка. Его руки обняли Джона за талию, и он притянул его чуть ближе, чувствуя, как что-то теплое и огромное переполняет его изнутри. Ему захотелось ответить тем же, покрыть поцелуями каждую родинку на его лице, каждую ресничку. Но мысль, острая и неумолимая, пронзила этот момент блаженства: «Макияж. Весь смажется. Фотосессия еще не закончена». И его губы замерли в сантиметре от его кожи, не решаясь прикоснуться. Джон, казалось, прочитал это колебание в его глазах. Он не остановился. Его карие глаза, подведенные стрелками, сияли пониманием и легкой, ласковой насмешкой. «Даже сейчас, - промелькнуло в его взгляде, - даже сейчас он думает об этом». Он лишь улыбнулся своей ослепительной, чуть разбитой улыбкой и, не говоря ни слова, наклонился вперед, чтобы кратко, но выразительно прижать свои губы к его губам. Это был не страстный поцелуй, а печать. Точка. Обещание продолжения позже. Затем в гримерке воцарилась почти деловая, практичная тишина, нарушаемая лишь их ровным дыханием. Ло первым пришел в себя. Он аккуратно высвободился из объятий, его взгляд снова стал собранным, менеджерским, хотя в уголках губ все еще таилась та самая, мягкая улыбка. Он вышел из Джона и снял презерватив, аккуратно, с привычной точностью завернул его в салфетку и метким движением отправил в мусорную корзину в углу. - Не двигайся, - тихо сказал он, и его голос снова обрел привычные, ровные нотки. Он взял влажную салфетку из упаковки на столе и, став на колени перед Джоном, который все еще сидел на краю стола, бережно, с неожиданной нежностью помог ему очиститься. Его движения были эффективными, быстрыми, но в них не было и тени брезгливости или спешки - лишь тихая, сосредоточенная забота. Потом он поднялся, нашел сброшенные на пол брюки и боксеры и помог Джону надеть их, застегнуть ширинку, поправить пряжку ремня. Он поправил сбившуюся рубашку, провел ладонями по его бедрам, сглаживая невидимые складки на ткани. Джон сидел, покорный, наблюдая за ним затуманенным, благодарным взглядом. Он позволял ему это, позволял заботиться о себе с той самой педантичностью, которая обычно вызывала у него раздражение, а сейчас ощущалась как самая большая роскошь. - Спасибо, - тихо выдохнул Джон, когда Ло закончил и отступил на шаг, критически оценивая результат. Ло в ответ лишь кивнул, но в его глазах читалось что-то большее, чем просто удовлетворение от выполненной задачи. Он снова шагнул вперед и обнял его - крепко, быстро, по-деловому, но в этом объятии было все: и страсть, и нежность, и та бездна понимания, что выросла между ними за эти четыре месяца. - Удачи там, - произнес он ему в ухо уже совсем тихо, почти беззвучно, и, развернувшись, вышел из гримерки. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Джон остался один. Он глубоко вздохнул, провел руками по лицу, смахнув следы влаги с ресниц, и посмотрел на свое отражение в зеркале. Лицо было слегка раскрасневшимся, волосы - чуть растрепанными, но в целом... безупречным. Ничто не выдавало того, что происходило здесь несколько минут назад. Он поправил галстук, снова натянул на лицо маску легкой, слегка надменной усталости звезды и вышел в студию. - Все в порядке? - тут же подскочил один из ассистентов. - Готовы продолжать? Джон лениво потянулся, изображая скуку. - Да, да, все обсудили. Расписание на завтра еще плотнее, чем я думал. - Он вздохнул, снова садясь на кровать перед камерами и принимая ту самую, соблазнительную позу. - Давайте уже закончим с этим. И когда свет софитов снова ударил ему в лицо, в его глазах не было ничего, кроме холодного, профессионального блеска. Словно в той гримерке за закрытой дверью и правда обсуждали только расписание. Только он знал, что под строгим кроем брюк все еще тепло там, где касались его пальцы, а на губах - вкус другого человека. И этого знания было достаточно, чтобы его улыбка для камеры стала на долю секунды самой настоящей.