смородиновое варенье

Смородиновое варенье было для Ацуши самым ненавистным из всех, которые любил Рюноскэ. Ацуши готов был употреблять даже несъедобные грибы вперемешку с малиновым вареньем, да что угодно для него звучало вкуснее, чем смородина и то, какие страдания он должен перетерпеть, прежде чем ошпарить первую банку кипятком. Он дрожал при одной мысли о связывании кустов, готов был упасть замертво при упоминания сборов смородины и его прямом участии в этом занятии, он мог отдать руку на отсечение, только бы не перебирать эти ненавистные сухие хвостики от плода. Ад, если таковой есть, наверняка состоит из нескончаемого конвейера перебирания смородины от листьев, хвостиков и больных ягод. Он закатил рукава домашней рубашки повыше, помолился всем божкам, которые могли бы и уберечь его от этих страданий, но со страхом сел на стул, взглянул на десятилитровую чашку смородины, которую он до этого собирал два дня подряд без перерыва на просмотр Ютуба или на прогулку для успокоительного поглаживания уличный котов, и принялся за дело. Все, кроме черных спелых ягод, было выброшено в мусорное ведро, все накопленные на это занятие силы были исчерпаны еще на половине. Он вытер пот салфеткой, забыв, что вытирал ею стол, и тяжело вздохнул. Он представил лицо Рюноскэ, узнай он об этом происшествии. Но Рюноскэ был далеко, где-то в Токио. После едва ли не всех лет его жизни и работы на Портовую Мафию он взлелеял надежду открыть свой небольшой чайный магазин, разрешение на открытие которого получил лишь недавно. Ацуши был неимоверно счастлив за Рюноскэ, едва не прыгал от радости, пока сам Рюноскэ старался сохранить благопристойный спокойный вид. Рюноскэ, в отличие от Ацуши, просто обожал смородиновое варенье. И Ацуши был готов стерпеть все наказания, но приготовить хотя бы баночку смородинового варенья. Он любил Рюноскэ, но еще больше любил ставить его в приятное недоумение от внезапных подарков. Ацуши хранил в памяти все выражения лица, которые когда-либо показывал Рюноскэ. — Что варганишь? — спросила Гин, бесшумно зайдя в квартиру. Обычно спокойная и молчаливая, она позволяла себе многое в компании брата и его напарника-друга-парня-соперника. Ацуши подпрыгнул на стуле вместе с крышками от испуга. Гин старалась сдержать смех. Ацуши стал бранить ее, говорить, какая несносная она становится, когда Рюноскэ нет в городе. — Что поделать, Рюноскэ уезжает, и оковы снимаются, — она выставила сложенные вместе руки, будто те были в наручниках. Ацуши на это лишь усмехнулся, закручивая крышку. — М-м, варенье. Да еще и мое любимое, — хитро сощурилась она — колись, Рюноскэ заставил стоять у плиты? — У стола. Нет. — Да ладно, неужто любовь творит безумные вещи? — Тебя это точно не касается, — глянул на нее Ацуши. После стольких месяцев более близкого знакомства с сестрой Рюноскэ, Ацуши научился не вестись на ее шуточки. Гин, едва переступив порог подростковой жизни, пусть и ограниченной Портовой Мафией, почувствовала себя уверенной взрослой женщиной, отчего уже успела обзавестись парочкой подруг-готесс и собственным мотоциклом. Рюноскэ смотрел на все сквозь пальцы, не видя ничего плохого в попытке сестры выглядеть крутой. Ацуши со всего про себя посмеивался, зная, что Гин в будущем будет вспоминать свои первые годы взросления как плохую шутку. — А скоро Рю вернется? — спросила Гин, по-хозяйски проверяя буфет и холодильник. Ее не было видно за горой продуктов, которые она набрала. — Сегодня, но если опоздает на поезд, то завтра, — ответил, не глядя Ацуши, а когда все же взглянул на Гин, то закатил глаза. Она, уверенная, что ничего не упустит, разгружала свои руки, аккуратно ставя на стол баночку с творожным сыром, два помидора, консервированные ананасы и последнюю дольку дыни. Ацуши соскочил со стула, подошел к ней и забрал контейнер с жаренными сосисками-осьминогами и упаковку с авокадо. — Могла бы попросить. — Я самостоятельная, — отвечала ему Гин, но Ацуши только качая головой. — Ты с голодного края сбежала? Откуда в тебе такой аппетит медвежий? — все время удивлялся Ацуши, но Гин с набитым ртом говорила что-то настолько непонятно-абсурдное, что он лишь махнул рукой и вернулся к ненавистной смородине. — А сколько банок выйдет? — спросила Гин, пережевывая сладкую дыню. — Не знаю. — В почему ты эти заливаешь чем-то, а те — нет? — не унималась она, откусывая хлеб, намазанный творожным сыром. — Потому что так надо, те я ошпарил наперёд. — М-м, а зачем ты кладешь наркоту в банку? — Ацуши поднял на нее неодобрительный взгляд, но Гин только смеялась. — Это страховка, что банка не взорвется из-за смены температуры. Наконец, Гин увлеклась едой и видео в Ютубе, и Ацуши продолжил закатывать банки в тишине. Долгожданного звонка в дверь и тихой поступи не послышалось до самого вечера, когда Ацуши с радостью расправился с последней банкой варенья. Укутав их теплыми пледами, он с облегчением сел на диван. Смежная с гостиной кухня всегда полнилась вкусными запахами. Ацуши отчетливо чувствовал, как в микроволновой печи разогревает последний бутерброд Гин и съедает его за три укуса. Маленькая входная комната была убрана, и вся грязная обувь перемыта вместе с Гин, которая не переставала жаловаться, как сильно она переела, и как манит ее диван. — И я не прочь соблазниться, знаешь ли, — сказала она, натирая свои босоножки салфеткой. — Так уж и быть, такое соблазнение я одобрю. И Гин, радостная и тяжелая от еды, поплелась к дивану, закидывая ноги на столик-полку, заваленный книгами Рюноскэ. Стоило ей прикрыть глаза и погрузится в бредовый сон, как раздался звонок на всю квартиру. Она, забыв о своем переедании, подскочила с дивана и побежала к входной двери, где стоял Рюноскэ с какой-то папкой и букетом цветов. — Не знал, что и ты тут будешь, — тепло сказал Рюноскэ и обнял Гин. — А ты что думал, я оставлю нашу квартиру этому оборотню? — Но нахмуренные брови Рюноскэ свидетельствовали о непонимании такой шутки. Он приложил краешек платочка к губам, сдерживая кашель. Ацуши решился влезть в разговор: — Мы тебя ждали. Как дела с чайной? — Откроем в сентябре, а пока бюрократические лабиринты, — задумчиво ответил он. — Я очень рад за тебя, — с улыбкой сказал Ацуши. — Этот охомурик сварганил миллион банок варенья! — вновь вклинилась в разговор Гин. Рюноскэ, полюбовно глядя на Ацуши, обернул свой взгляд в сторону Гин с еще большим непониманием. — Какого? Ты работал весь день? — все нормально, — уверил его Ацуши, — зимой будет что кушать с оладьями. Рюноскэ, стесняясь сестры, лишь кивнул головой, уже предчувствуя серьезный разговор с Ацуши на ночь глядя. А пока он собрался с мыслями, повесил пальто, разулся и вдохнул полной грудью уют своего дома. Они прошли на кухню, где Гин ловко нарезала им на поджаренные тосты помидоры и авокадо, которые припасла на случай небольшого совместного ужина по поводу приезда брата. — Я думал, ты только кушать умеешь, — сказал Рюноскэ, но Гин состроила ему гримасу и продолжила резать авокадо. Работающий холодильник гудел, где-то за окном ругались птицы, слышался смех детей, увлеченных летними каникулами. Они тихо вели разговор за столом, Рюноскэ изредка поглядывал на свои книжные полки, на которых его зоркий взгляд не углядел и пылинки. — Мы можем съездить на следующей неделе посмотреть, как идет работа. К двадцатым числам августа все должно быть готово, — сказал Рюноскэ, вытирая рот салфеткой, и Ацуши едва сдержался от усмешки. — А мне тоже можно? — Конечно, — кивнул Рюноскэ. — Класс! Побываю в Токио! — и мысли ее во всю утекли в мечтания. Она очнулась, когда Рюноскэ уносил тарелки и чайные чашки в посудомоечную машину. — Я заказал тебе такси, через десять минут будет на месте, — сказал Рюноскэ, поглаживая сестру по волосам. Длинные, густые, глубоко черные, она всегда собирала их в высокий хвост. — М-м, я думала я у вас на ночь. — нет. Ацуши тоже сейчас уедет. — А Ацуши хоть в курсе, что он «тоже сейчас уедет»? — Не ерничай. Собирайся. Рюноскэ отошел к дивану, где сидел Ацуши с закрытыми глазами. Их любовь к Гин была безгранична, однако сейчас им нетерпелось проводить ее в такси. Рюноскэ сел рядом, убрал белесые волосы с лица Ацуши и вгляделся в него так, будто видел впервые. Когда они усадили довольную Гин в машину и дали ей несколько йен, ведь, по ее словам, она на мели, и Рюноскэ был вынужден оплатить поездку самолично, как бы он терпеть не мог подобные выражения. Он закашлял в платок, так и не успев выговорить свои недовольства. Они закрыли дверь на ключ и тут же бросились друг другу в объятия. Вокруг, казалось, стало совсем тихо, только их сердцебиение грохотало в ушах. Головы покоились теперь на плечах, руки соединились вместе. Они медленно, наугад, прошагали к дивану и сели, не расходясь ни на мгновение. Теплота разгоряченных тел после долгой разлуки была невыносима. Рюноскэ нежно поцеловал Ацуши, вдохнул его аромат, утыкаясь носом в белую шею. Но тут он поднял серьезный взгляд и схватил Ацуши на плечи. — Какое варенье ты приготовил? О чем говорила Гин? — Ацуши, словно распаренный после душной бани, с горящими щеками и припухлыми губами после поцелуя, недоуменно смотрел на Рюноскэ. — Смородиновое. Твое любимое. Рюноскэ громко вздохнул, выражая все негодование, что у него скопилось за вечер незнания. Он обнял Ацуши еще крепче, прижимаясь к нему всем своим худощавым телом, нуждающемся в заботе, которую всегда проявлял к нему Ацуши. Но тут он снова поднял на Ацуши взгляд. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Ведешь себя настолько хорошо по отношению ко мне. — Потому что люблю. — О-о! — еще громче вздохнул Рюноскэ, не зная, как еще проявить всю ответную любовь, что хранилась в его сердце сейчас и впредь. Заходящая луна, стрекот ночных кузнечиков и отдаленный гул машин — последнее, что они слышали, засыпая на диване под пледом, одним из тех, которыми накрыл Ацуши банки. Варенье, горячее сладкое, вкусное, почти как губы Ацуши, как он весь, по уверенным словам Рюноскэ сквозь последний поцелуй перед сном.