Зависимость.

```

— На прошлой неделе?.. Джон трижды терял сознание от асфиксии, пока чужие пальцы всё крепче сжимали шею, а губы двигались, складывая звуки в ласковые угрозы и неуслышанные слова. Четырежды — Джон сбивал костяшки рук об острые углы выразительной челюсти, ломал ногти в приступах истерики и шипел, когда сухие губы почти нежно касались их спустя время. Дважды они остервенело и кусаче целовались, борясь за право вести, смешивая на языках металлический привкус крови, а потом Джон, разбитый и заплаканный, ложился в постель и послушно разводил коленки. Один раз Джон с криком и дребезгом перевернул стойку с посудой, и милая девушка, живущая этажом выше, вызвала к ним полицию. Придумывать правдоподобные оправдания перед служителями закона, отсвечивая лиловыми синяками на коже и диковатым блеском в глазах, с тяжёлой рукой на талии и теплом чужого тела за спиной, ощущалось максимально нелепо. — Всё было хорошо. Саша не верит ни единому его слову. Она не злится и не ругается, только баюкает его ладони в своих и расстроено поджимает губы, проглатывая ком из невыносимой потребности защитить и спрятать. Спасти. Джон провожает её до двери и обещает честно рассказать, если их ‘хорошо’ вдруг перестанет быть таковым. Тем же вечером Эбардо блокирует её номер с его телефона, и они снова громко ссорятся. Эбардо находит его на скрипучих качелях во дворе у дома. Садится рядом, не спрашивая разрешения, не извиняясь. Накидывает на дрожащие от холода и нервов плечи свою куртку — Джон вылетел из квартиры в промозглый ноябрь как был, в домашней одежде. Эбардо сухо целует его в висок. И Джон, вздохнув, опускает голову на его плечо, запуская руку в карман — за сигаретами. Как обычно.

```

На прокуренной кухне темно и холодно, и Эбардо раздражённо хмурится, переступая её порог. Джон даже не оборачивается на него. Вздыхает, нарочито громко, почти театрально, стряхивает сигаретный пепел в приоткрытую форточку, изящно выгибая тонкое запястье, и затягивается снова. — Ничего не скажешь? — едко интересуется Эо, останавливаясь в нескольких шагах от него. Джон зябко поводит плечами, бездумно постукивая босой ногой по треснувшей плитке на полу, жмётся бедром к едва тёплой батарее, и Эбардо злится: придурок со своей идиотской гордостью так и остался стоять среди кучи осколков, пока он сам уходил успокаивать и разгонять обратно по квартирам обеспокоенных шумом соседей. — Могу сказать тебе исчезнуть, но ведь не поможет. Сколько раз уже пробовал, — Джон горько усмехается и качает головой словно бы в жесте глубочайшего сожаления. Эбардо веселится чужому драматизму и проходит дальше прямо так — в обуви, и под ногами печально хрустит стекло и керамика. — Да ты же жить без меня не сможешь, — он растягивает губы в глумливой улыбке, хватая Джона за дрогнувшее запястье грубо и крепко: знает, что останется синяк, уже совсем скоро расплывётся под тонкой кожей, словно разводами акварельной краски по холсту. Джон вообще стал хрупким, как бумажный солдатик: только тронь не так — поранишь, и разъярённая Саша тут же примчится выяснять отношения, отчего-то уверенная, будто хоть что-то понимает. Он затягивается его сигаретой, на секунду опуская ресницы, и отмечает чужую оцарапанную лодыжку, прежде чем встречается с ним взглядами. Эти бесстыжие и бесконечно измученные тёмные глаза определённо точно нравятся ему больше, когда в них сверкают не выстраданное высокомерие и мнимое превосходство, а хрусталики усталых слёз. Глаза Джона бесподобны, когда он плачет. Эбардо вдруг хочет снова ударить его, чтобы залюбоваться контрастом яркого красного на бледной коже, сжать его до хруста и болезненного стона. Хочет, чтобы Джон ударил его в ответ. Чтобы потом кровь вперемешку, переплетённые пальцы и бессмысленные клятвы. Они оба знают, что ‘долго и счастливо’ — это не про них, но продолжают лгать себе и друг другу. Про них — просто ‘долго’ и как угодно ещё, кроме злоебучего ‘счастливо’. Измятый на нервах фильтр обжигает пальцы. Джон не глядя выкидывает окурок на улицу, поджимая сухие губы, и запускает подрагивающую ладонь в его волосы: щурится почти умиротворённо, мягко перебирая спутанные пряди на затылке, усыпляет бдительность, чтобы потом внезапно сжать кулак. Эбардо шипит, в притворной покорности склоняя голову. Острый взгляд сам собой цепляется вместо глаз за чужие губы: бесцветные и все в ранках и трещинках. Эо хочет их поцеловать. С мучительным удовольствием сорвать зубами мелкие корочки и смотреть. — Как же я тебя ненавижу, — голос Джона скачет и трескается, опускаясь до почти интимного шёпота, он улыбается едва-едва и отпускает: рука безвольной плетью повисает вдоль тела. Эбардо обхватывает тёплыми ладонями его талию, ненавязчиво играет пальцами по выступающим позвонкам и рёбрам, но настойчиво жмёт к себе ближе, мастерски игнорируя чужой молчаливый протест и реакцию тела. Сухо целует в висок вместо ответа. Их отношения – одна сплошная зависимость. Не никотин, алкоголь или наркотики. Спустя много лет, стоя на крохотной кухне, промёрзшей и прокуренной насквозь, в обнимку с парнем, у которого он украл лучшие годы жизни в обмен на крики, слёзы, синяки под глазами и искажённую любовь на языке боли, и который без раздумий сделал с ним это в ответ, Эбардо вдруг с пугающей ясностью осознаёт, что подсесть на человека куда хуже. Джон с безнадёжной смиренностью утыкается холодным носом ему в шею. Эбардо знает, что они должны сделать, но не уверен, сможет ли на это решиться хоть один из них.

```