Из Тартара к Олимпу

Курортный, 17:26 — Брат! — В сознании, оглушенном паникой, слово казалось алеюще громким, но на деле из раненного горла вырвалось лишь хриплое подобие. Всё происходило слишком быстро и медленно одновременно, будто их прибрала к своему нутру черная дыра. Пистолет в руках старшего, пистолет в руках Бокова, пистолет в руках Вани, за который он схватился в непроверенном кармане пальто, как только оказался по ту сторону, рядом со своей кровью. Третий выстрел стал финальным, он был гораздо громче хрипа и донес до Бокова всё то, чего он так долго не видел. Пуля застряла в коротко стриженной голове, как отпечаток звезды, может быть вовсе не Поллукс, может быть на этот раз их спасла Кастор. Последним на землю рухнуло оружие. Это всё не по-настоящему. Это кошмар. Один из тех, что преследовали младшего с детства. Всего лишь кошмар, затянувший переломанное сознание белесым туманом. Но даже в кошмаре первым делом Ваня срывается к старшему, еще один удар о землю, колени шумно проехались по гравию. — Брат, — перепуганные глаза принялись осматривать побледневшее лицо и скорее искать алое пятно, плечо, выстрел пришелся на плечо, еще немного, сантиметров пятнадцать, и он бы его лишился, нет-нет, всё не по-настоящему, — не отключайся, — горло рвалось снова и снова от каждого слова, но сам Ваня давно отключился, еще вчера вечером, реальность изменилась тогда, но сейчас черная дыра постепенно разжимала свои объятия, пуская их в привычный поток времени, кровь ритмично вытекала из раны. Убрав дрожащие руки от родного лица, младший сорвал с себя шарф, а с брата принялся стягивать куртку, нужно было перетянуть рану и убраться поскорее. Они же собирались уехать отсюда, брат обещал ему, заверял мягким шепотом на ухо, вплетая слепую веру под кожу младшей идентичности. Врал. Играя в главной роли их маленького спектакля, Ваня всё ещё ненавидел ложь, живя бок о бок с братом, ненавидел эту чертову ложь, когда та лизала своим склизким языком его собственную щеку. Но сейчас это не имело никакого смысла. Шарф туго перетянул плечо под надрывный стон Злобина. — Легче. — Косая улыбка пробилась сквозь гримасу боли. — Злишься на меня, да? Младший вернул взгляд к шарфу, на котором расцветало еще более темное красное пятно, это было красиво, ему хотелось смотреть на это, не на брата. — Ну же, Вань, — старший поднял ослабевшую, но здоровую руку, привлекая парня к себе через касание к щеке, — хотя бы, — он сбился на болезненное мычание, — посмотри на меня. И взгляда Вани оказалось достаточно. Он смотрел на него через стену. Невидимую толщу жгучей обиды. Брат нарушил обещание. Они оба не умели прощать, потому и сводили к минимуму любые ссоры, всегда были на стороне друг друга. Потому что в ином случае всё вело к расколу в душе: не простить свою кровь он не может, а простить невозможно. — Прости, — снова улыбка, касание и то же слово, что он произнес в полуразрушенных стенах, пока Ваня с ужасом хватался за свое горло. Младший отдернул голову, роняя челку ниже на глаза. — Не трогай. И подставил свое плечо для того, чтобы брат, подрагивая от боли, смог подняться на ноги и дойти до машины. Старший послушно убрал руку от родного лица и, корчась от боли, всё-таки добрался до ручки задней двери. Тяжело опустившись на сидение, он поднял голову на Ваню. — Я все равно горжусь тобой, — в ответ на вскинутые брови, он кивнул в сторону бездыханного тела, которое осталось от Бокова, — знаю, это было тяжело для тебя, ты молодец. Но осталась еще одна проблема, — две пары глаз упали на комок, завернутый в больничное одеяло, что не прекращал кричать всё это время. — Давай я. — Нет. — Вань. Мы не можем оставить ее в живых. Как ты себе это представляешь? Её ор услышат раньше, чем пиздёж этой развалюхи. — Он показательно стукнул по машине прикладом зажатого в руке пистолета. Младший настойчиво покачал головой и отошел от брата. Они оба слишком хорошо помнили ту ночь, половину из которой старшему пришлось буквально убаюкивать Ваню на своих коленях. Всё просто вышло из-под контроля, так ему казалось, но сейчас младший уже не мог себе врать. Тошнота снова стала подступать к горлу и он поспешил к багажнику. Среди прочих вещей запасная шкатулка нашлась быстро. Опиум. Ему всего лишь нужно не просчитаться. Не в этот раз. — Ваня, блять… Он не знал сколько еще сможет продержаться. Пустые, осуждающие своей без эмоциональной бледностью лица Нади и Жени отпечатались в сознании и норовили влезть перед глазами, размазывая вид дороги, так и хотели утянуть вслед за собой и показать настоящий финал, которого они заслужили — навсегда сошедшие с небосвода Поллукс и Кастор, два бездыханных тела, мешками лежавшие рядом друг с другом. Ваня резко выкрутил руль вправо, уходя со встречной полосы. Гул грузовика, кажется, заставил сердце биться быстрее, Злобин не мог определить точно, все ощущения стали призрачными, будто не его. Так происходило всякий раз, когда мир превращался в нечто слишком невыносимое и, если бы он продолжал чувствовать всё, что с ним происходит, окончательно сошел с ума. А так его не трогал пронзительный детский крик, что затих только спустя пятнадцать минут, и тревога за брата, который изредка поскуливал от боли на заднем сидении, полосовала сердце с меньшей силой. Вакуум. Спасительная оболочка. — Вечер добрый. — Гаишник выверенным жестом приподнял кепку. — Вечер добрый. — Маска держалась на соплях, но Ваня все-таки попытался соорудить подобие привычного рабочего выражения. Даже страх быть пойманными в самый последний момент не мог до него добраться. Рома, который с шипящим «сука» успел стащить затихший кулек к себе и заползти в щель между сидениями, наверняка молча клял жадного до наживы мента последними словами. Но Ваня лишь спокойно показал удостоверение, которое Боков не додумался стащить у него вместе с пистолетом. — О как, извиняюсь, следователь Злобин. На вызов мчите? — Мужчина еще раз приложил пальцы к козырьку, с долей разочарования опуская жезл. — Да. Нашли еще одну. Уж простите, что приходится нарушать. — Ничего-ничего. Это что ж, давно он на границе города орудует? — Уже второй случай. Простите, я очень спешу. — Да-да! Вы поезжайте. Удачного пути. Почти в то же время, как Ваня надавил на газ, снизу послышался кашляющий смех. — Ну и кретин. С губ младшего хотело сорваться наставление не тратить силы на слова, но губы вновь онемели. Они оставили её на остановке. Автобус ходил каждые полчаса и, когда Ваня приложил ладонь к безмятежному сонному лицу, чтобы проверить дыхание, девочка нахмурилась и снова издала звук. Значит с дозой он не переборщил. С ней всё будет хорошо. Она выживет. Обязательно выживет. Напоследок он сунул в складки одеяла клочок бумаги с именем Надиной сестры. — Заботишься о племяшке этой надменной суки больше, чем о любимом брате? Младший все-таки поднял взгляд к зеркалу заднего вида. — Понял. Подчищаешь совесть. Не мешаю. Убрав руки с руля, Ваня повернулся к противоположному от остановки окну. До тлеющего горизонта, что соприкасался тонкой линией с отражающем его морем, оставалось совсем немного. Эта зияющая небесная рана пробила часть спасительной пелены и он ощутил, как собственный порез пульсирует под посеревшим бинтом. Надежда Николаевна. Она была… хорошей. Прозрачная теплая слеза сбежала вниз к подбородку. Ваня смог ощутить это только в самом конце. Возможно, это что-то говорило о нем самом, но младший всегда судил людей по тому, как те к нему относились. Рома тоже так делал, но отчаянно цеплялся за худшее, а Ваня тянулся к лучшему. Надя была хорошей, её искренне обеспокоенный голос, когда мир Злобина раскалывался на острые окровавленные осколки, когда Боков с пеной у рта предоставлял доказательства его вины, продолжал добираться до Вани, как крохотные пузырьки воздуха. Они не могли ему помочь, но находили отклик между ребер. Он не будет по ней скучать, но, вспоминая, будет жалеть. Всегда будет жалеть, что всё так закончилось. И снова тонуть, чтобы еще раз увидеть эти пузырьки. — Ваня. Блять, пожалуйста, посмотри на меня, — судорожно прильнув взмокшим лбом к растрепанным волосам брата, старший с трудом дотягивался до него через спинку сиденья, — Ванюш, не можешь говорить, хотя бы слушай, — измазанные кровью пальцы развернули пустое лицо к себе за щеки, — нам нужно ехать дальше, нужно выбраться, слышишь? Ты же не хочешь застрять здесь? В тюрьме? — Он прикрыл глаза и выдохнул, снова переходя на сиплый кашель. — Если ты не можешь вести машину, вылезай, я поведу. Полуприкрытый взгляд ожил и опустился на бурое пятно, что за время пути краше расцвело на шарфе. — Кто-то же должен. — Старший попытался стереть кровавый след с родной щеки, но в итоге оставил более продолговатое пятно. — Давай, вылезай. Ваня отвернулся к лобовому стеклу и завел машину. Когда они только прибыли в Курортный, денег было вполне достаточно для безбедной жизни. Первое, на чем настоял младший, стала небольшая лодка. Старенькая, но вполне ходовая. Покупка новой могла привлечь ненужное внимание. Время от времени они с братом приходили в бухту и возились с ней, чинили сомнительные на пригодность детали, изучая ремесло на ходу. Когда старший загорелся страстью к новому ремеслу, Ваня стал приходить к лодке один, мог сидеть там часами, повторяя в голове заверения, что скоро они отсюда уедут, проверяя заготовленные припасы провизии, медикаментов и денег. Его повышенное беспокойство сыграло им на руку. Сейчас не было необходимости даже останавливаться возле аптеки. Роме становилось хуже. Сквозь отстраненность младший замечал, как сереет его кожа и поднимается температура тела, хоть старший и старался держаться бодро, даже от своих сомнительных комментариев не отказывался, пока они — точнее Ваня, вынужденный мириться с чужим упрямством, — выводили лодку на воду. — Ты справишься с управлением? Мы же так ни разу и не вышли в море. Ваня усадил брата на одну из двух узких коек в небольшой каюте и, положив рядом аптечку, бутылку спирта и воду, вышел так и не сказав, что во время своих одиночных визитов успел опробовать судно на ходу. Он просил брата вновь вместе отправиться к лодке, но вечно не было времени: рыжие, менты, Дина, усталость, Боков, сон, ебля с Любой, еда. Находились все причины отказаться, перенести. Он понимал его, но сейчас ком обиды катился по холодному полу сознания, собирая всё невысказанное, как липкий серый снег. Мотор двигателя застрекотал в тишине бухты и Ваня перевесил свое туловище за борт, сгибаясь в рвотном позыве. Слёзы обожгли веки, а горло резко полоснула натянутая струна невыносимой боли. Кажется, у него тоже поднималась температура. Нет, рано. Нужно продержаться еще чуть-чуть. Загнанно дыша, Злобин сплюнул в воду оставшуюся горечь. Когда береговая полоса пропала из поля зрения, ничего не было кончено, но Ваня знал, что сможет продержаться недолго. Ненавязчивые волны подступающей истерики лизали ступни и, несмотря на свой слабый напор, они не могли скрыть от выученного опыта — цунами уже стремится к нему. Только он так и не увидел блеска пули на сером гравии. Нужно держаться. — Брат… Стены рухнули, обнажая сердце, когда, открыв дверь каюты, Ваня увидел недвижимо лежащего старшего. В голову резко ударил панический жар. Снова, снова слишком похоже на один из его кошмаров и грудь, окровавленная грудь не двигалась и это делало кадр куда реалистичнее. Разрезанный свитер, промокшая насквозь красно-бурая тряпка, разводы вперемешку с засохшей крошкой вокруг открытой раны. Испачканные щипцы, ловящие отблеск тусклой качающейся лампы, лежали на бледном животе, выпав из обессиленных пальцев. Дойдя бесшумными шагами до Злобина, Ваня протянул руку к его лицу, не замечая, как сильно самого трясет по сравнению с недвижимым телом. — Вань?.. — Вздрогнув от прикосновения, старший по наитию повел головой, чтобы ближе прижаться к пальцам, и открыл глаза. — Ты чего? Думал, что я коньки отбросил? — Он сипло рассмеялся и попытался приподняться, но почти сразу свалился обратно, шипя «сука». — Ну, нет, куда я тебя тут брошу. Или… — Рома наконец поймал взгляд брата, чья дрожь унялась до едва заметного тремора, — тебе бы этого хотелось? Вопрос, который должен был остаться шуточным, на ходу поменял окраску. Бред. Оба знали, как аксиому, открытую с детства, что друг без друга не смогут. Но шум волн, мягко бьющихся о борт, как минимум пару минут сопровождал тишину между Злобиными. Рома облизнул пересохшие губы, съедая отпечаток ухмылки, и подцепил с живота щипцы, показательно поднимая их вверх. — Уёбок промахнулся, но, как был, так и остался занозой в задницей. Только теперь в плече и пулей. — Он протянул инструмент брату. — Не смог достать. Младший молча забрал щипцы. Верхняя одежда была скинута на потертый жизнью стул, рукава закатаны, а руки вымыты с мылом, возможно, дольше, чем того требовала ситуация, и всполощены вместе с щипцами спиртом. Ваня поднял глаза на свое отражение в небольшом замызганном краской и старостью зеркале, которое они так и не смогли оттереть. Он впервые видел собственное лицо таким бледным. Губы и вовсе не выделялись по цвету, испарина собралась на висках, а венка под левым глазом дрожала в такт с сердцем. Он никогда прежде таким не занимался — штопать порезы приходилось, его швы действительно со временем стали получаться довольно неплохо, но пролезать внутрь плоти, копошиться там — «разве не этого вы всегда так хотели?» Мурашки окатили тело и отступили. — Вань. Прекращай в башке копаться, всё у тебя получится. — В отражении братских глаз он заметил блеск темноты. Внезапно мысль в сознании перескочила к душной ненависти. Захотелось, что бы под рукой вновь лежал пистолет, а отражение сменилось на Бокова. У Вани не было той тяги к садизму, которая паразитировала в голове старшего, но была четкая схема: за все нужно платить той же ценой. Сначала московский гость ему даже понравился, но в первый же день младший узнал в нем гостя не из столицы — из прошлого. Мужчина в своем поведении был похож на надзирательницу из их интерната. Для мальчишек она запомнилась высокой, тучной фигурой, что нависала над ними, заслоняя собой небо, воздух и свободу. Она вечно отсылалась на свою любовь к подопечным, которые так разочаровывали её своим поведением, а затем осыпала своей ядовитой слюной, выплевывая матерные проклятия и унижения на их головы. Ваня не помнил подробностей, но иногда вспышки картинок просыпались в сознании, иногда это приходило, как оцепенение, пока на него кричал кто-то другой. Однажды воспитательница переступила грань. Одним хлестким движением ладони приоткрыла дверь для дикого зверья, вместе с тем захлопывая для себя пути отступления. У нее был ритуал: каждый вечер она заваривала себе травяной чай – всего ложка вонючей листовой крошки, чтобы вода стала мутно-ржавого цвета – затем еще четыре ложки сахара и полчаса-час чтобы дать остыть этой бурде на кухонном столе. Никто не смел трогать её чашку, потому что от одного запаха становилось дурно. «Что это?» — однажды спросил Ваня, указывая пальцем на порошок, рассыпанный по углам интерната. «Это отрава, чтобы мы наконец избавились от вредителей». — ответила завхоз тетя Нюра, разгоняя любопытную детвору прочь от своей утвари. Рома сказал, что пришло время вытравить главного вредителя. И Ваня не спорил, подставляя горящую щеку под заботливую ладонь брата, не хотел спорить, доставая пакетик с порошком, пока Рома отвлекал уборщицу. Им было пять лет, когда старший подсыпал крысиный яд в чужую чашку. Им было пять лет, когда на младшего подняли руку. «Ритуалом» Бокова была вспыльчивость и излишняя резкость. И Ваня наконец смог заплатить брату ту же цену. Рома закусил скрученную в жгут окровавленную тряпку и младший плеснул на плечо спирт. Рома в свое время предлагал обойтись водкой, но оба знали, что доводить дело до серьезного спора не было смысла, в таких случаях всегда выигрывал Ваня. Бутылка отправилась на приколоченную к полу тумбу, а свежее полотенце постаралось частично отмыть кожу вокруг раны. Щипцы застыли возле рваных краев и подобная близость не оставляла шанса не заметить мелкой дрожи. Воздуха нет. Избирательное сочувствие. Изломанное и перекрученное. Он мог смотреть на избитого подростка и чувствовать только пустоту, а мог полчаса мять руку, просто потому что увидел порез на ладони продавщицы в ближайшей лавке, почувствовал его на своей. Перед ним лежал не незнакомец, а близнец. И физический перенос сломанным переключателем дергался вверх и вниз, жаля собственное плечо приступами фантомной боли. Голова кружилась и картинка перед глазами стремилась расплыться. Холодное мягкое касание к щеке. «Дыши». Брату не нужно было говорить, чтобы его голос прозвучал в голове. Морской воздух наполнил легкие и, когда Ваня открыл глаза, красная бездна стала четче. На выдохе металлические лапки погрузились в мягкую плоть. Брат приглушенно взвыл, зажмурив глаза. Пришлось крепко вцепиться второй рукой в его предплечье, чтобы удержать от большей травмы. Лапки медленно двигались глубже, но среди яркой липкой краски луной отсвечивали только они — пули все еще не было видно. — Не тормо… — выдернув изо рта тряпку, Рома хотел поторопить брата, но запнулся о кровавый след на растрепанном бинте и упал, поднявшись к неморгающему взгляду, в это мгновение раскаленная боль уступила главенствующее место иному, малознакомому чувству, — просто продолжай. — Он вернул тряпку в зубы, но глаза не закрыл и не отвел. Для Вани весь перегруженный эмоциями мир схлопнулся здесь. Раньше, когда он зашивал брата, вместе с разделением боли могло прийти любопытство . Искренний интерес к строению того, что скрыто под кожей, и току крови, ничего более. Но теперь всё было иначе, теперь всегда всё будет иначе. Брат не горло ему перерезал, он задел определенную струну, что раньше покоилась слишком глубоко, оберегалась всеобъемлющим доверием, ныне нарушенным и искореженным родными руками. Ваня не мог разобраться, не мог ухватить понимание, как пронырливую пулю и лез за ним глубже, прямо на дорожку, проложенную свинцом. А Федя смотрел. Наблюдал, как меняется взгляд брата, как среди переплетенных между собой пустотой и сочувствием начинало мелькать нечто новое, нечто, что прежде они не могли разделить друг с другом также, как делили тела. Ему было знакомо это «нечто» слишком хорошо, но факт узнавания был не так прекрасен, как самобытность, в Ване росло личное чувство, неповторимое и тем прекрасное. И если за это старшему нужно заплатить своей болью, он выстрелит в себя еще раз, лишь бы пустить брата под кожу и предоставить свою плоть для пространства его мастерской. Липкий звук изучения и тяжелое дыхание прервал тихий лязг. Пришлось раскрыть щипцы, разводя ткани шире, чем то сделала пуля. Звериный скулеж, придавленный грязной тряпкой, который вырвался из груди Феди, был моментально поглощен чувствительной душой младшего брата, но вместо ожидаемой пронзительной боли, Ваня ощутил тягучее, как топленый опиумный мёд, удовлетворение. Не то, чего он ожидал от себя. Голова резко пошла кругом, жар затопил тело и губы приоткрылись в попытке получить больше воздуха. Свинец покорной рыбкой попал в заготовленные сети и, наблюдая сверкающим взглядом за тем, как красная луна металла покидает тело брата, Ваня медленно достал наружу погребальный крест, которым это оружие никогда не станет для Феди, для них двоих. Безымянная могила гармонично вписывалась в их историю. Стоило пуле звонко соскочить на крышку аптечки, как кровь пульсирующими толчками устремилась из раны. Нужно было срочно прижать полотенце, не дать жизни покинуть родное тело, но Ваня не двигался, смотрел завороженно… — Как кот на сметану. Младший не услышал сиплых слов, которые не без труда выбрались из бледных губ Феди. Старший откинул кляп подальше и вплел пальцы здоровой руки в такие же взмокшие, как его собственные, волосы, обращая внимание Вани к своему лицу. Не особо успешно. Младший коротко мазнул туманным взглядом, сглатывая слюну, и снова вцепился глазами в раненое плечо. — Вань, — пальцы сжали пряди на затылке, — можно. Короткое разрешение, которого оказалось вполне достаточно, чтобы Ваня рывком прильнул ближе и накрыл губами развороченную плоть. Горячая пряная кровь тут же ударилась о нёбо, побуждая парня на несдержанный изголодавшийся стон. — Любишь… не понимаешь, но любишь… хороший мой, родной… и я тебя люблю… — мантра из спутанных слов и фраз вплеталась в горячий плотный воздух красными нитями, что обвивали два родных тела, связывая всё ближе и ближе, для Феди нещадная боль, смешанная с жаром жадных братских губ, казалась лечебнее всяких таблеток. Ване казалось, что он наконец-то сошёл с ума. Всё вело его к этому моменту. Их неутолимая тяга друг к другу, для которой даже порочного секса было недостаточно, сейчас накалялась с новой силой и радостно гарцевала в груди, встречая проникающие сквозь гортань потоки крови. Нужно было остановиться, он же его убьет. Но переливание на больничной койке не вернуло ему часть души, а кровь брата возвращала, это была его собственная кровь, общая. Никогда прежде Злобин не понимал алкоголиков и наркоманов так, как в этот момент, насильно отрывая свой рот от огнестрельного ранения и приникая к нему вновь языком, чтобы ненасытным зверем зализывать (или слизывать) боль. — Ваня, блять… — Федя не умирал. Он перерождался. Может не ощущая, но признавая свою вину перед младшим братом и выплачивая равную цену. — Иди сюда. — Крепче сжав онемевшие пальцы, пока Ваня пытался хрипло отдышаться, старший притянул его за затылок к своему лицу, широким мазком языка пробуя себя самого под соусом братских слюны и безумства. Не дав возможности вставить еще какие-нибудь слова, Злобин вцепился дрожащей рукой в здоровое плечо Феди и вонзился в его губы своими. Не поцелуй — единение. Никто кроме них не мог знать подобной степени всепринимающего слияния. Они не имели на то права. Они просто не смогли бы вместить в себя этот огненный смерч, вьющийся лентами между ребер. А они могли. Боль от прокушенной губы оказалась моментально поглощена диким хаосом неизвестных чувств. Драгоценный братик достаточно настрадался, но старший должен был выжить, а сделать это без его крови было бы гораздо сложнее. Разумные мысли пунктирной полу-прозрачной линией пытались пробиться на свет — они ведь не вампиры, не психи, которые будут себя таковыми считать, так почему? — но шальной всхлип и темный стон Злобиных прервали рационализм на корню. Ощущать вкус общей крови сплетенными языками, вылизывать дочиста иссушенные голодом и болью рты, задыхаться и с нежностью прижиматься губами, чтобы следом истязать и их. Ни о каком рационализме не могло быть и речи. Ваня только крепче жался к брату, умостив испачканную ладонь на родной шее, пока старший излюбленным жестом не оставлял для них путей к отступлению, вжимая пальцы в кожу на талии под приподнятой футболкой и свитером. — Ваня… — повторять имя брата, вертеть его во рту, как любимое блюдо, было ритуалом Феди, — Ванюша… моё маленькое, — поцелуи посыпались на щеки, подбородок и линию челюсти, оставляя после себя блестящие от слюны и крови следы, — драгоценное сокровище… — мягкая кожа губ запнулась о шероховатую поверхность бинта. Тумблер переключателя вниз. Рваное дыхание, впечатаное в грудь старшего, отбило свое троеточие. Этого недостаточно. Федя заставил себя выпустить тело брата из объятий. Ему приходилось внимательно наблюдать за окружающими людьми, если была нужда узнать, что происходит внутри них, но брата он знал досконально, по крайней мере, так он думал раньше. Пустота, которая за один широкий укус поглотила хаос в глазах Вани, отделила близнецов порывом холодного ветра. В детстве он пытался растормошить его, вернуть обратно своего чувствительного и яркого на эмоции близнеца, но сейчас знал, что в этом нет никакого смысла. Была та грань, через которую не пускали даже старшего, пока не пройдет время. Ваня не превращался в болванчика, наоборот — становился похож на умную машину, робота из «Ну, погоди!». Всё понимал и замечал, но за действия отвечал только мозг, не сердце. Это было близко Феде, но вовсе его не радовало. Правда сейчас он был совсем не в той ситуации, чтобы показывать недовольство. По крайней мере, потому что Ваня отдышался и, стерев запястьем часть крови со рта, снова взялся за бутылку спирта. Дальнейшая процедура куда больше походила на обычную операцию, только в пальцах считывался отпечаток дрожи. — Ваня, подожди. Да остановись же ты. — Тело не стремилось слушаться, но со второй попытки у Злобина всё же вышло крепче схватить запястье близнеца и усадить его обратно на кровать. — Нужно проверить твои швы. Ваня остался недвижим, но пустота, словно густые облака, на время разошлась в стороны, показывая смазанные лучи красноречивой злости. Старший всё-таки сел на твердой койке, придвинувшись ближе. Стабильность его рук была не лучше, раненная и вовсе отказалась подниматься, но ему хватило одной, чтобы подцепить ножницами больничный узел и распутать грязный, потрепанный бинт. У Вани только губы дрогнули, когда последний слой, не желая сдаваться, наконец оторвался от раны. — Нужно обработать и наложить свежую повязку, швы вроде не разошлись. — Федя внимательно осмотрел шов, сквозь стяжки которого кое-где все-таки протекли почти засохшие струйки, и перенес аптечку на кровать, смачивая там же вату. — Давай, я аккура… Как только брат прикоснулся к порезу, Ваня резко вытянул руку вперед, отталкивая его от себя. Тучи расплылись шире, а свет ярости затопил пространство. — Не трогай. Под короткими тихими словами порез ожил, напитывась невыплаканными красными каплями. Они просидели так еще какое-то время. Недвижимые. Федя не отводил взгляда от братского горла, смотрел же Ваня на близнеца или сквозь него понять было сложно. В итоге капли загустели, успокоившись в штиле безмолвия, так и остались жемчужным украшением, чьи автор и носитель не позволят свету когда либо оценить его безупречную уродливую красоту. — Тогда сам. — Тяжело поднявшись с кровати, Федя хотел по привычке опустить ладонь на спутанные волосы Вани, но вовремя остановился. — Я выровняю курс и проверю додумались там эти гандоны пустить катера или нет. Ты вздремни. Тебе нужно. Ваня не стал его отговаривать, не сдвинулся с места, только прикрыл глаза под мерный шум волн и медленных шагов. Вечерняя темнота уже успела поглотить открытую рану засыпающего солнца и безграничная вода стремилась смешаться с небом. Федя сделал глубокий вдох, пуская в легкие соль свободного воздуха. Да, Ваня был прав. Им нужно было уехать раньше. Вид брата не пробудил в нем чувство вины, в отсутствии которого старшего упрекали с самого детства, пока он не нашел свою маску. Но он совершил ошибку, а ошибаться Федя не любил. Азарт, те крохи насыщения, что наконец достались его личной, скрытой под толщей нутра, черной дыре, и утоление мести – всё это разом затмило сознание, как старый-добрый опиум. Он был уверен, что «нападение» на Злобина собьет Бокова со следа, нужно только чуть больше правдоподобной жестокости и они с братом выберутся сухими из воды, обведут всех вокруг пальца, оно того стоит! Но Федя ошибся. В Бокове с его слишком длинным носом и загребущими руками. Но это было вторично. Он ошибся в тот момент, когда, забыл о своем кровном обещании. «— Никогда-никогда? — Ни за что-ни за что.» В воспоминаниях мутным радио всплыли их детские искренние голоса. Федя повторялся и после, заверял, что ни в коем случае не причинит братику боль, будет оберегать и защищать, а вся боль достанется другим, тем, кто всегда отделен от них невидимым, но неприступным барьером. Теперь же Ваня имел все права на злость. А Федя? Его пальцы, настраивающие волну рации, все еще дрожали. Братик его любит и он его простит, уверенность в этом была непоколебима, но вязкие когтистые лапы страха скребли по стенкам желудка. Потерять брата он не может. Если этому прощению понадобится помощь, он снова станет за спиной младшего и вложит в его руки уверенность. И, казалось, в этот раз будет гораздо легче. У дрожи было много причин, одна из них крылась в том, чего прежде он не наблюдал в Ване, но слишком хорошо знал в себе. Несмотря на все очевидные глазу черты, они с братом были двумя сторонами одной монеты. Один состав — разные образы. И Федя никогда не был зациклен на понимании от кого бы то ни было, только застревал на близнеце, его родном зеркале, которое хоть и шло следом, поддерживало, но жмурилось от чужих слез и криков боли. Это было по-своему мило, он не имел ничего против, но в такие моменты Федя чувствовал себя одиноким. Он не знал, как это объяснить, и в этой потерянности видел близость с братом, но создавалось ощущение, что тот запирался от него, прятал какое-то сокровище, свою личную тайну, а не их общую. Злобин, как зверь, вел носом по воздуху, чуял нечто особенное, но лихие порывы братской чувствительности сбивали след и он снова оставался ни с чем. И вот впервые ему приоткрыли дверь, позволили взглянуть на блеск бесценного золота. То был потенциал. Ваня всегда был для него самым удивительным и восхитительным человеком на свете, но, возможно, старший ошибся и здесь — в Ване было больше, чем он себе представлял. Это кипятило кровь. Это вызывало тот же лихорадочный восторг, что и убийство.