Фальшивый

– Ты зачем кружку разбил?        Олежа аккуратно пересёк порог комнаты общежития, наблюдая странную картину. Дима, упираясь в стену спиной, сидел на полу в окружении осколков. Поодаль от него лежала потрёпанная фотография в рамочке. Стекло на рамке было поцарапано, а на фото под стеклом были изображены два человека, женщина лет 40-45 и малолетний мальчишка, в котором Душнов сразу разглядел Побрацкого. Дверь комнаты с эхом захлопнулась и гул коридора уже не был слышен. Окно было открыто на распашку, не смотря на суровую погоду уходящей осени. В помещении стало заметно прохладно, казалось будто чай на столе начинает замораживаться вместе с Димой. Дима вжался лицом в согнутые колени, прячась от стыда и своей же приближающейся истерики. – Тебе действительно интересно? – неожиданно сказал Побрацкий, вместо привычного "а тебя ебать это не должно". – Конечно, ты же не каждый день посуду бьëшь. Олежа раньше старался не спрашивать лишний раз что-либо у своего соседа, ведь боялся, что его пошлют по всем фронтам. Но именно сегодня димина стена, состоящая из сарказма, иронии и фальшивой агрессии, рухнула. Корабли подняли белый флаг, Дмитрий потерпел поражение. Он слишком устал быть сильным, притворяться, что в его жизни всё идёт как надо, лучше не бывало. Форточку резким движением закрыли олежины худощавые руки и рëв ветра прекратил звенеть в ушах. Душнов заставил сидячего пересесть на заправленную кровать и с заботливым взглядом стал осматривать его. Осколки в коже на руках, не поглаженный кроваво-красный свитер, растрёпанные волосы, которые казались ссальными, дорожки от слез, те что были видны только при освещении настольной лампы. Всё это как будто символизирует некое отчаяния. Он сдался. Раздался вздох и дрожащий голос начал связывать слова между собой. – Ну, я не знаю как начать... Это было ровно год назад. Я ещё тогда с мамой жил. ——— – Ало, мам? – Привет, сынок. Ты скоро домой придёшь? Мне поплохело просто, а дома никого, – голос замолк и после послышалось тяжёлое дыхание. Дима не предал этому особое значение и с равнодушием придумывал оправдание, надеясь, что кто-то из сестёр прийдет пораньше. – Я не знаю когда вернусь, прости. Мы готовимся к экзаменам. – Хорошо, позвони как освободишься обязательно. Удачи, люблю тебя сынок. – И я тебя. Скоро буду. В 11 классе становится как то всё равно на уроки, важны были только экзамены и дальнейшее будущее. Дима, как человек, который перечитывает каждый образец ЕГЭ кусая ногти, локгти и ручку, решил отдохнуть от этой суеты с тошнотворными бумагами. Сегодня он поехал с друзьями в соседний город, прогуливая всё что мог и не мог. Мозг уже кипел от трёх букв, которые крушили мысли каждый божий день. Его позвали отвлечься от дня сурка и повеселиться вдоволь. Так чтобы до конца года хватило. Время близилось к вечеру, заканчивая этот день прохладой и тишиной. С самого утра было солнечно, что означало наступление осеннего заката. Побрацкий, переплетая ногами, шёл с остановки до дома. На лице была искренее сверкающая улыбка, освещающая прохожих вокруг. Апатия впервые за долгое время сменилась радостью, что удивляло. Дима был счастлив зная, что у него есть преданные друзья, любимая семья и надежда на светлое будущее. Пускай детство у него прошло не самым лучшим образом. Ну да курил, ругался со всеми, проклинал маму и всех своих сестер, но подростковые годы закончились и он понял, что родственников не выбирают и надо полюбить всех такими какие они есть. Надо радоваться, пока они вообще есть и они рядом. Когда можно потрогать, обнять, поговорить, порадовать и любить. Все эти моменты занимали для Димы особенное место внутри. Не спеша подходя к дому Побрацкий набрал матери три раза. Слышались только тусклые гудки и сдавливающая кислород в лёгких, тишина. Тревожность обвязала шею колючей проволокой, придавая отдышку. Мама всегда брала трубки, даже на работе. Такое поведение было не свойственно ей. Поэтому поднимаясь по лестнице, он звонил каждой сестре по очереди, в надежде, что кто-нибудь из них пришёл домой. Каждая ступень казалась преградой, а мысли темнотой, что душит изнутри. Всё длилось дольше, чем вечность. Ключ в двери подозрительно скрипел. Такого чувства он ещё никогда не испытывал. Порог был пуст, дома гробовая тишина. Разуваясь в коридоре у Димы было ужасно плохое причуствие. В голове вырисовывались омерзительные сюжеты со смертью и хуже, сгущая разум. Ветровка полетела на линолиум, а школьник ворвался в комнату мамы и одной из сестёр. На кровати лежала вроде как спящая женщина, но что-то было не то. Побрацкий не переживал бы так, если бы не мамины проблемы со здоровьем. – Ма-а-ам? Ты спишь? – он подходит ближе, пытаясь понять происходящее. Резко прозвучали хрипы, не подходящие на храп или что-то ещё. Это звучало болезненно. Затем тело женщины начало бешено дёргаться, особенно руки. Приступ эпилепсии. В ушах был белый шум, начался безумный тремор, дышать стало тяжело, но это не помешало Диме набрать номер скорой. Дальше всё как в тумане. Указания скорой, как помочь пострадавшему, затем звонки сёстрам, слёзные разговоры с матерью без ответа, нервный срыв и суета. Через полчаса приехали врачи и стало ещё тревожнее. На полу остались грязные следы от обуви, на столе упаковка от шприца и окровавленные ватные диски. Её увезли, лишь успокоив фразой "мы вам позвоним". Прогноз был так себе, состояние тяжёлое. Но надежда умирает последней? " Это же всё нереально? Может это происходит не со мной? А если она умрёт, что делать? Я не переживу это. Почему именно со мной такое произошло? Почему именно я" – крутились мысли, как в новогоднем хороводе. Каждый удар сердца будто делал прыжок, зацепляя в небе крылья от самолётов. Происходящее казалось нереальным, маячило где-то вдали, напоминая о себе ударом. Когда пришли остальные члены семьи, стало ещё хуже. Нужно было сдержать себя и помочь им. В таком состоянии всё являлось заданием со звёздочкой. – Всё будет хорошо, – обещал Дима, стоя на ватных ногах. Кожа побелела от страха, еда не лезла в горло. – Ну хоть сейчас не ври, пожалуйста. Попробуй поспать, тебе это сейчас нужно, –попыталась поддержать Вика. – Я не могу, я виноват. Если бы я пришёл сразу же, после её звонка, я бы успел, понимаешь? Она позвонила ни кому-то из вас, а именно мне. А я не успел. Спустя неделю ничего не поменялось. Каждый день Побрацкий звонил и приходил в больницу, переспрашивал по сто раз изменилось ли состояние. Искусственная кома, невозможность самостоятельно дышать, второй инсульт, эпилепсия. По ощущениям будто он тоже был в коме, но он жил. Жил дальше с ужасающими мыслями, тревогой и гнилой надеждой. С утра он звонил друзьям, пытался высказываться им и пересказывал свои походы в больницу. В какой то из дней сказали, что она пошевелила пальцем. Для Димы это звучало как глоток свежего воздуха. Но к вечеру его надежды угасали и он рассчитывал на летальный исход. Сколько бы слов ему не говорили, сколько бы не заряжали оптимизмом и верой в счастливый конец, ничего не помогало. Русый,конечно, мог позитивно мыслить, но не дольше пяти часов. Любой день недели длился слишком приторможенно. Уроки невозможно было слушать, вникнуть во что-то ещё труднее. Краткий сон, длившийся максимум четыре часа, стал неким спасением. Во сне хорошо, нет тревоги и потерянности. Аппетит даже не задумывался появляться. Со всей этой беготнëй и стрессом, он сбросил 5 килограммов, приобрёл болезненные мешки под глазами и побелел тона так на три. Ничего уже не поможет. Настал день рождения мамы, в этот день она могла отметить свой 45-летний юбилей. Её состояние не поменялось. Дима стал винить себя ещё и за то, что он не успел придумать подарок для неё. Старшая сестра купила в магазине торт, чтобы отметить за мать. Это было что-то на подобие праги или тирамису, Дима не разглядел. Вся семья сидела в сборе, кроме именинницы. Тишина стала комком посреди горла, хотелось кричать, но даже тоненький хрип не вырывался из нутра. Всем младшим было тяжело, но никто не чувствовал себя виновным, кроме Димы. А вина жгёт больнее кипятка из чайника на плите, больнее оторванного кусочка кожи, жгуче боли при вспоротой вене. Прошло ровно две недели. Это был обычный, ничем не примечательный день. За окном солнечно, понедельник, на часах 12 утра, на кухне кто то нервно гремел ложкой, размешивая сахар в кружке. Побрацкий решил прогулять сегодняшний день целиком и полностью. Он не справится, на этой неделе точно. На телефоне отобразился неожиданный звонок с неизвестного номера. – Ало? – Здравствуйте, вас беспокоит врач Алексей Кудрин, я работаю в городской больнице города Сочи №4. Мне нужно сообщить вам очень печальную новость. К сожалению, ваш родственник, Побрацкая ***** ********* скончался... Мозг не выдержал второго инсульта. Тело находится в морге под третьим номером рядом с налоговой. Вы можете приехать в больницу, чтобы забрать личные вещи погибшей и обсудить получение документов о смерти. Примите мои соболезнования. Звонок был сброшен, а телефон полетел в бетонную пошарпанную стенку. Мозг отказывал принимать эту информацию, он не мог в это поверить. Это же розыгрыш, ведь так?"**' За три дня до этого звонка Дима узнавал про состояние мамы. Услышав о том, что она больше никогда не сможет сама ходить, дышать, есть, говорить и останется овощем на всю оставшуюся жизнь, хотелось умереть. Наплевав на учёбу у русого начался странный запой. На столе горючий как керосин, коньяк, а на закуску горсть успокоительных. Разум покинул пределы этих кривых многоэтажек. Звонок с больницы выжег остатки желания существовать здесь и сейчас. Диме было всё равно, что нужно получить документы, забрать мамины вещи, затем оформлять похороны, покупать могилку, выбирать фото на портрет и хоронить её. Для него мысленно она была жива. Скорее всего просто задержалась на работе или спит, посапывая в соседней комнате. Реальность не настоящая, время из пенопласта и жвачки. Время похорон прошло как в тумане. Всё оформлять помогала старшая сестра, Вика. Деньги на могилу и похороны взяли из накоплений на новую квартиру. Прощаться с трупом близкого человека это отдельный вид боли. Женщина исхудала, кожа мёртво-бледная, лицо не выражало ни одну эмоцию, волосы ей расчесали и пригладили. На ней было невероятно красивое платье, словно на спящей кукле. В зале было человек так 50-60. Все они приходились для погибшей кем-то, но никто не мог быть ближе семьи. Полчаса продолжались вечность, слышались рыдания и мимолетная церковная музыка. Дима не чувствовал ничего. В нём царило опустошение, отчаяние и вера в то, что это всего лишь сон. Слезы как то сами покатились из глаз "очень сильного" человека. Поскольку мама была крещеной, было отпевание от батюшки. Но даже это закончилось стеклянными глазами и больным осадком. Дальше все поехали на кладбище, закапывать тело. Могилка была огорожена тёмным забором, чёрный крест с гравировкой ФИО напоминал о происходящем. Портрет прикрепили шуруповёртом к кресту. Охранник кладбища ржавой лопатой принялся раскапывать яму для гроба. Как ему удавалось с такой черствостью наблюдать чужое горе каждый день? Диме было завидно. Он даже завидовал своим друзьям, ведь с ними такое не произошло, они никогда не прочувствуют все это. Следующие события уже не отпечатались в памяти. Было плевать на наследство, пособие и её кредиты. Она была нужна рядом, живой и любимой. Дней 10 подряд, Дима гнил дома с желанием ебнуться в пропасть. Днём он переживал обсалютное отсутствие эмоций, ночью рыдал, запивая всё палёным алкоголем в надежде ослепнуть. Школьник не стеснялся курить прям в комнате с открытым на распашку окном. Всё вокруг стало серым, тупым и несерьёзным. Надежда угалса, сгорела, сбежала. Время шло и убивало днём за днём. Друзья старались поддерживать, сестры пытались успокоить друг друга, учителя звонили и спрашивали об возвращении. Вика оформила попечительство на двух несовершеннолетних сестёр. Денег было критически мало, поэтому пришлось вернуться в школу и найти подработку. Состояние усталости бегало по пятам каждые сутки. Жить не хотелось и вовсе, но сейчас даже денег нет на похороны, да и сестёр жалко. Такое они точно не переживут. Жизнь перестала приносить удовольствие, от игры на гитаре лопались нервные клетки, учёба давалась с трудом, с работой одни траблы. Казалось будто ты тонешь в зыбучих песках и есть всего один финал. Бессоница стала ежедневной рутиной организма, вес уменьшился на десять килограммов, зелёные глаза, что блестели от счастья, вдруг опустели, тускнея с каждым днём. В какой то момент Дмитрий попытался покончить с собой и свести счёты. Но всё было тщетным. Таблеток не хватило, чтобы уснуть и не проснуться. Нож был слишком тупой, чтобы вскрыть им вены. После него остались лишь протянутые вдоль келоидные рубцы. Теперь в футболке не походишь, загребут ведь ещё к психам. Время начало подлечивать, мозг настроился к подготовке к экзаменам. Прогулки на свежем воздухе помогали раскрыть глаза. Жизнь наладится, но рана будет болеть. Учителя, зная димину ситуацию, делали поблажки. С своего беспомощного состояние становилось тошнотворно и мерзко. Вот так Дима и познакомился с ненавистью к себе и защитной реакцией в виде агрессии. Он стал поливать своей кислотой многих, боясь показаться слабым. – Да сдам я всё спокойно, отьебись. – Ну я же как сестра о тебе переживаю. Я могу оплатить тебе репетитора, мне не сложно. – Ничего не нужно, я сам справлюсь. Спустя 5 месяцев началось время экзаменов. Даже нервов никаких не было, сдал не сдал, какая разница? Никто уже ничего не скажет за это. Но на удивление баллы пришли хорошие, не на бюджет, конечно, но в адекватный университет примут. – Привета, Вик. Мои документы в Москве приняли, прикинь. Я буду в общаге жить, поэтому в гости не получится, хах – Я рада за тебя. Думаю, мама бы тобой гордилась. Звонок быстро сорвался. Хотелось забыть всё как страшный сон. Он чертовски виноват по сей день. Раны на руках зачесались, будто напоминая, какое мерзкое нутро у него под кожей. Лето закончилось и пришлось переезжать. Вроде было какое то облегчение, что стены его комнаты не будут напоминать о прошлом, но и прощаться с родным местом не хотелось. С друзьями тоже не хотелось расходиться, но каждый из них построил свои планы на будущее. Жаль ни с кем не совпало. Обходя родной город в последний раз накрыла тоска. Теперь детство закончилось навсегда, придётся жить по взрослому, справляться со всем самому. Даже зарабатывать самостоятельно. Москва ощущалась как отдых от старой паутины страданий. Так свободно Дима себя никогда не чувствовал. Общежитие оказалось не дурным. Пару станций на метро и универ перед глазами. Русый не мог не нарадоваться этому. Только его смущал сам факт жить с кем то вместе. А вдруг кто то услышит как он рыдает от кошмара. Не дай бог! Диме хотелось казаться серьёзным, человеком которого будут уважать как минимум. Но за один день его образ рухнул. Агресивная фальш исчезла. ––– Олежа широко распахнутыми глазами смотрел на Диму. Длинные ресницы не смыкались, а лишь с интригующим интересом наблюдали, запоминая каждое движение. – Фу боже мне так стыдно, за весь этот рассказ. Прости, умоляю. Мне очень стыдно, – слезы непроизвольно наворачивались тонкой плёнкой поверх глаз. – Дим, ничего страшного. Тебе не нужно держать всё в себе, – после этой фразы Побрацкого заключили в невольные объятия, но сопротивляться не было желания. Голова русого уткнулась в плечо Олежи, на что тот лишь крепче обнял. – Прости, что постоянно срывался на тебя и грубил. Я просто пытался быть сильным. Чтобы ты не думал, что в этой комнате две тряпки. Душнов после этих слов рассмеялся, проговорив в ответ что то на подобие "дурак ты". После смеха он получил неожиданный поцелуй в щеку. Странный такой, мгновенный и смущённый. – Аэ, я пожалуй пойду, да. – Димуль, мы живём в одном блоке, куда ты ещё можете направиться?