Пошёл нахуй, Пятифанов

      Антон Петров, девятиклассник, проживший в страхе добрых три с половиной года, с самого момента перевода в проклятую школу ещё более проклятущего посёлка, заебался. Да, вот так просто. Банально затрахался уже вывозить бесконечные издёвки, — и не только за цвет волос, очки или девчачий голос, — исходящие из поганых пастей «любимейших» одноклассников. Каждый божий, мать его, день в нашем заведении проходит одинаково. То в столовке мимо пролетят, намеренно облив компотом; то толкнут в коридоре на глазах у всех, особенно у Кати-старосты, — либо на эту самую Катьку и её пышные формы, либо просто куда-то под окно, в мерзко висящую паутину, не убираемую вконец оборзевшей техничкой. Кажется, будто даже она тихо и злорадно посмеивается над Петровым, но это лишь ебучие предрассудки, постигнувшие душу грешного школяра аж с начала шестого класса. А вот Смирнова, похоже, теплеть начала; спустя почти четыре года-то. Уже как-то неохотно дразнится, противно пища в компании внезапно отдалившихся от неизменной старосты одноклассниц. То ли западло девушке стало, как сперва показалось Антону; то ли… не, лучше об этом не думать. Вдруг переметнётся обратно. Хотя помогла как-то раз зеленоглазому, скрасила удручающе долгий поход домой через лес; даже на полпути к дому Петровых ласково назвала его «милым блондинчиком» и очень нежно, будто одноклассник был музейным экспонатом, прикоснулась к нему и заключила в девчачьи объятия, оттаяв окончательно. Странная ты, Катька Смирнова, двуличная… как сказал бы Роман, — мразь. Нет, Пятифанов. Ты именно та мразь и есть, что кошмарит всех подростков в округе, угрожая им ножом и желанием порезать всю их семью. А ещё девушек добивается отвратительнейшими способами, — на Катюше уже проверил, когда та в очередной раз его выбесила, стоя на школьном крыльце и причитая о том, что «Ромка-то наш опять от рук отбился, а его предкам вообще всё равно, да-да-да». Да, Катя, действительно всё равно. Мать съебалась в город, на поиски «лучшей жизни». Наверняка она сейчас в каком-нибудь притоне, пахнущем солями и обоссаными тряпками таких же нариков. Что до бати, — отъявленного афганца и защитника Отечества, — так тут всё глухо, как сказали бы менты, к которым он в кенты набивался. Сын, разумеется. Батенька же пропал ещё до шестого класса, пока его ненаглядный сыночек ещё сопляком был. А до исчезновения бил его так, что мама не горюй. А мама и не горевала, развлекаясь с дядьками-барыгами за баснословные бабки. В общем, и Ромчик постиг ужасы криминального детства практически в молочном возрасте, начиная с одиннадцати лет. И хоть малолетнему уголовнику западло с мусором водиться, — когда этот мусор его на карандаш взял, — он недавно был замечен в участке с настойчивой просьбой разыскать отца для «собственных разборок» с мучителем и разрушителем своего детства. А на отказ легавых за неимением информации о Пятифанове-старшем, поскольку дело уже давно замяли, здоровый амбал с бандитским блеском в карих глазах начал размахивать ножом, точно так же грозясь убить их всех вместе взятых. В том числе, и старшего лейтенанта Тихонова, который почему-то начал проникаться к беспризорнику из чисто профессионального интереса помочь.

***

      Без пяти минут выпускник Тоша, — если неожиданно плюнет на десятый класс, — никогда не думал, что жизнь может стать ещё хуже. Он был уверен, что достиг дна, когда впервые увидел злобный оскал Пятифанова, намеревающегося разобраться с ним по-пацански, когда тот прознал о его несостоявшемся романе с Полиной, банально проследив за «парочкой», идущей по направлению к дому Морозовых. Ведь девушка никогда никого не водила в свою «лисью нору» — обитель одиночества, на порог которой ступал лишь Роман, когда брюнетка просила парня посидеть с ней, списав одиночество на боязнь родного, полуприпадошного деда. Но, как оказалось, дно бывает двойным. И имя этому второму дну — Екатерина Смирнова, стервозная дочечка не менее стервозной классухи. Она, по сути, была женской версией Ромы. Только если Пятифанов издевался грубо и открыто, — Катя делала это с изящной, почти аристократической жестокостью, каждый раз «невинно» складывая ручки в милом жесте. Она могла подставить подножку, — улыбаясь при этом самой невинной улыбкой на свете, — или едко пошутить при всех, заставив Антона краснеть от стыда. И он привык. Привык к компоту на свежевыглаженной рубашке, — кстати, самим собой. К толчкам в спину от того же Семёна, каким-то чудом не отчисленного после всего, — видать, бабка и в очередной раз подсобила. К насмешкам в коридоре от Катиных подпевал. Он привык даже к ненависти Кати и желанию девушки потопить ужасного, — с её слов, — одноклассника на контрольной, подменив варианты. Каково же было удивление старосты, когда её хитроумный план с треском провалился, — Петров был лучшим в алгебре среди всех девятых классов, и, как ни странно, пробник совершенно другого варианта написал на отлично, пусть его самого и шокировало это поначалу. Но, чёрт возьми, он не был готов к тому, что она, змея подколодная, вдруг изменится. Её неожиданная доброта сбивала с толку, заставляя сердце биться чаще при столкновении с кислотно-зелёными глазами в упор. Сначала он думал, что это очередной изощрённый план, чтобы потом посмеяться над его наивностью. Но дни шли, и Катя продолжала вести себя… по-другому. Смирнова перестала хихикать вместе с другими девчонками, когда Антон спотыкался и прятался под лестницей в попытке принять нелюбимую таблетку; а однажды даже резко оборвала одну из обидчиц своего нового возлюбленного. — Заткнись, Танька, заебала уже, — прикрикнула она на бывшую с тех пор подружку; и её тон был настолько холоден, что у стоящего неподалёку Антона мурашки побежали по коже. Он не мог понять, что происходит. Неужели она действительно изменилась? И вот тот совместный поход домой, когда она нежно прикоснулась к нему и назвала «милым блондинчиком». Это было так странно, так не по-Катински, что Петров едва не потерял дар речи. От её объятий запахло чем-то сладким, — похожим на ваниль и клубничный джем, — и на мгновение он почти поверил в первую, взаимную любовь, чего не получил от Полины, жаждущей только ублажения. Почти… но слишком сильна была его память. Слишком глубоки были шрамы, оставленные злостью ранее ненавистной гадюки.

***

      Роман, конечно, тоже не спал. Увидев, как Катя помогает Антону проверять диктанты одноклассников, — ура, мальчику наконец-то поручили ответственное дело спустя три года, — в нём взыграла какая-то непонятная ярость. Шатен не мог понять, почему эта девчонка, — которая ещё вчера с удовольствием чморила Петрова, — теперь возится с ним, как со слепым котёнком, — ибо без очков, которые часто пиздил у него Пятифан, чтобы показаться «умным», — он таковым и являлся. — Чего ты там, шлюшка, с ним трёшься? — рыкнул он на Катю, когда та отлучилась из класса по нужде; но была захвачена насильником-одноклассником, и прижата к стенке, отчего чуть не описалась со страху. — С этим… очкастым? Нет, лучше сказать, очкошником… Пидор ещё тот. Хули Полька на него повелась, не пойму. Она будет моей, блять. Только попробуйте, оба два, мне помешать. Кишки вырву и намотаю на ваши собственные шеи, держа вас до самого удушья. Швали дешёвые. И Тихонов ебучий вас не спасёт. Катя лишь презрительно фыркнула, одёрнув край непозволительно короткой юбки, под которую норовили проникнуть ловкие пальцы совратителя красивых дамочек. И делал он это, разумеется, из своего животного влечения, дабы утолить разыгравшуюся ненависть к «рукоблудным потаскухам» и проучить их самым изощрённым способом, поимев не только их девственные плевы, но и собственные, кровные сбережения жертв. — Не твоё дело, Пятифанов. За собой следи. Тебе что, завидно? Рома потемнел от злости; карие глаза на мгновение стале ещё выразительнее, почти чёрными, из которых так и сочилась греховность. Завидно? Ему? Да никогда в жизни! Просто он был уверен, что Антон принадлежит ему. Как игрушка. Как слабая, никому ненужная, собачонка, обязанная подчиняться только старшему из его одноклассников. И никто не имел права отбирать её. — Смотри у меня, Смирнова. Собаку мою не трожь, — прошипел шатен с той же интонацией, с какой обычно унижала одноклассников Екатерина; но блондинка уже отвернулась, не обращая на него никакого внимания. Конечно, он не имел да и вообще собак явно, слава тебе господи, не имел в виду дворовую Жульку, которую беспристрастно гладили все ребятишки посёлка. Кроме Пятифанова. Он собак ненавидел. Всех, кроме мерзкого щенка Тоши.

***

      Тем временем, — в отделении милиции, — старший лейтенант Тихонов, немного поседевший, уставший мужчина сорока пяти лет, смотрел на досье Романа Пятифанова, который отдалённо напоминал следователю матёрого рецидивиста, пропавшего без вести, — его отца. Он повидал многое, но этот мальчишка был из другой лиги. Опасный, злой, с глазами, полными какой-то дикой, животной решимости. Его просьба найти безвозвратно утерянного отца, его угрозы, блеск его холодного оружия в туслом свете дежурки… всё это говорило об одном. Он был ранен. Глубоко и безнадёжно. И он, похоже, нашёл новый объект для своей ненависти — этого тихого, белобрысого мальчишку, Антошу. Его Антошу. Константин тяжело вздохнул. Он знал, что в таких посёлках, где закон — это пустой звук, где взрослым плевать на своих детей, — случаются трагедии. И чувствовал, что эта трагедия вот-вот разразится. И в её центре будут два мальчика — один, сломанный своей жизнью, другой — пытающийся выжить от нападков этого сломленного «авантюриста». Если бы этот самый авантюрист хоть ненадолго задумался о будущем, пусть и не безоблачном, — возможно, он бы уже находился далеко от глухого посёлка. В какой-нибудь школе милиции, куда мечтал поступить ещё в шестом классе, дабы не превратиться в отца-отморозка. О, детские мечты, как быстро вы разбиваетесь о скалы суровой реальности. А ведь у этого пройдохи ещё был какой-то шанс на лучшую жизнь, без гештальтов прошлой. Но Пятифанов-младший его успешно проебал. Как и свою честь дворового пацана, чем не на шутку испугал ближайшего друга — Игоря, того самого челкастого бурята, которого за «блеющие» гласные и окончания слов сам же и прозвал Бяшей.

***

      Бяшка-то не промах. Сразу понял, у кого просить утешения, хотя плакаться в жилетку не привык. В день разрыва их с Ромкой клятвы на крови, — вернее, это был вечер, когда Бяша не пошёл домой, а был задержан кареглазым близ тайги под предлогом «небольшого разговора», — испуганный до поседения Бяша бежал от угрожавшего убийством, — его самого и его матери, — Пятифанова, поднявшего руку даже на близкого кореша, который какого-то хера отдалился от авторитета всея посёлка. К матери, разумеется, Игорь не побежал, боясь очередной её истерики и просьбы сгонять за водкой. Несмотря на то, что все торгаши околодка знали сына недееспособной мамаши и беспрекословно давали ему очередную «дозу» для капризной женщины, искренне жалея парнишку, — Будаев не стал больше ей потакать. По одной простой причине — так же, как и Тоша Петров, заебался. Недаром дед Морозовой сказывал, кто в посёлке живёт — век тому воли не видать. Поглотит страшная мгла любого, кто сунется в Тёмный Лес. Дети-то, — по крайней мере, не пропавшие, — и не совались. Особенно после посещения Антоном дома Морозовых, от которого у блондина остались самые грязные и чужеродные воспоминания. Но куда уж грязнее, дорогой Тоша… Особенно если взять твоих родителей. Не особо благополучных, но хотя бы не пьющих так, как это умело вытворяла мать Бяши после разрыва с отцом, оставшимся на родине, в Бурятии, по причине заинтересованности другой. А ведь Карина и Борис тоже были близки к этому разрыву, чего очень сильно боялась младшая сестра Тоши — десятилетняя Олечка, которую беспощадно отдали в эту же школу, бросив на произвол судьбы и сделав малышку ещё одним Антоном в детстве. Кстати, бедолажке даже одежду брата одно время пришлось донашивать — настолько с деньгами туго было. Хотя мелкая и не против вовсе была — миленький жилетик благородного, чёрного цвета, связанный ещё любимой бабулей для старшего, отлично подчёркивал фигурку даже юной копии белобрысого модника. Благо, старший брат был всегда рядом, — пусть и этажом выше, — хотя сам до сих пор оставался объектом подъёбов кареглазого шатена. Антон защищал Олю, видя её слёзы всё ещё шестилетнего ребёнка; Екатерина — самого Петрова, который всё никак не мог унять эти самые слёзы, когда они только выступили на его глазах после злосчастного переезда. А Смирнову… никто не мог защитить. Разве что Бяша, сохраняющий спокойствие изо всех сил и нежданно-негаданно примкнувший к импровизированной компании.

***

      Катенька, как однажды, к удивлению самого себя, он её назвал во время совместного пути домой… Она была его спасением. Или, по крайней мере, Антон хотел в это верить. С ней он чувствовал себя в безопасности, чего не было уже давно. От её прикосновений переставало трясти. Её звонкий смех, ранее такой противный, — теперь казался самой приятной мелодией на свете. Приятнее скрипичного «диеза» Морозовой. И он стал замечать, что не так уж она и похожа на Рому. В глазах Кати, — даже если они были полны ярости, — никогда не было такой звериной, необъяснимой злобы, как у Пятифанова.

***

      Но с каждым днём чувство спокойствия сменялось новым чувством, липким и тревожным. Антон начал замечать, что доброта Кати не была похожа на обычное дружеское отношение. Она была какой-то одержимой, собственнической. Девушка постоянно пыталась коснуться его, обнять, проследить за каждым его шагом, отчего парню становилось не по себе. В какой-то момент Антон ощутил себя игрушкой, которую Катя забрала у Ромы. И тут он понял. Она вовсе не защищала его. Она просто хотела доказать, что может отнять у Пятифанова его любимую вещь.

***

      Тем временем, Рома не сидел, сложа руки. Он наблюдал. И его ненависть росла с каждым днём. Его план мести, — изначально туманный и бесформенный, — обретал всё более чёткие очертания. Он хотел не просто отомстить Антону, а сломить его, раздавить, заставить ползать перед собой, чтобы тот умолял о пощаде. И Катя, с её одержимостью, была идеальным инструментом. Рома был уверен, что эта избалованная стерва в конце концов бросит Антона, когда наиграется. И это будет ещё один удар, ещё одна причина для Петрова окончательно сломаться. Он хотел, чтобы Антон остался совершенно один, беззащитный и потерянный. В голове Ромы зрела мысль. А что, если подставить Антона? Так, чтобы все от него отвернулись, включая Катю, которая после этого случая больше не захочет иметь с ним ничего общего. Идея с подменой контрольных пришла ему на ум сразу же, но он отверг её. Это было слишком просто. Ему нужно было что-то грандиозное: что-то, что надолго останется в памяти. И тут он вспомнил. Школа, в которой учились дети, а также и сам Рома, — была старой, ветхой. И в ней был подвал, про который почти все забыли. Он был похож на лабиринт, полный ржавых труб и пыльных, старых парт. Пятифанов часто заходил туда с корешами, чтобы выкурить по сигаретке, или просто подумать, пока никто не мешает. Однажды, в одной из кладовок, он увидел канистры с бензином, — видать, кто-то оставил; ибо старые, ещё со времён советских репрессий, шкафчики не закрывались. Бензин, старая проводка… идея пришла сама собой. Он мог устроить пожар. Небольшой, локальный, — только чтобы напугать. Затем он позвонил бы в милицию и, конечно же, сообщил, что видел, как Антон Петров что-то поджигал, но испугался и убежал, оставив зажигалку. И тогда точно никто не поверит его словам о непричастности. Ведь он, по словам Ромы, — был сумасшедшим и имел множество диагнозов, из-за которых ему пришлось сбежать от родителей. А там и до Катиной неприязни недалеко. Девочка-то с характером; вряд ли ей захочется иметь что-то общее с поджигателем. И тогда Антон останется совсем один, в полном отчаянии. План был идеален, а Рома, сам того не осознавая, уже медленно, но верно, превращался в того самого монстра, которого так боялся и сам. Неосознанно.

***

      В это время Константин Тихонов всё больше и больше погружался в досье. Он чувствовал, что за этим фасадом обычного, пусть и проблемного, подростка, — скрывается нечто большее. Ненависть к отцу, которая со временем переросла в ненависть ко всему миру; а теперь и к Антону. Тихонов был уверен: Рома опасен. Он мог сделать что-то непоправимое. Когда он читал последние строки досье, его взгляд упал на маленькую пометку. Рома, — в шестом классе, — мечтал стать милиционером. Мечтал быть таким, как он. Константин на мгновение замер. Это было похоже на удар, отозвавшийся в его памяти девятнадцатилетним племянником, также рьяно мечтающим о карьере милиционера сразу после того, как вернётся из армии. Сначала патрульным; потом, возможно, участковым в родном посёлке, — кем был Тихонов и сам, — а потом… потом наверняка пойдёт по стопам родного дяди, ведь его мать безмерно любит младшего брата, несмотря на то, что у него так и не срослось с семейными ценностями. Константин не мог понять, что сломало этого мальчишку; что заставило его отказаться от своей мечты и стать тем, кем он стал в девятом классе. И он понял, что его задача — не просто найти преступника. Его задача — предотвратить трагедию. Он должен спасти Рому от него самого.

***

      Тем временем, Антон, почувствовав себя в ловушке, начал замечать подозрительные взгляды Ромы и его окружения. Он видел, как Бяша, — его бывший друг и компаньон, — избегает его, отводит глаза, когда тот проходит мимо. Он видел, как Пятифанов что-то шепчет своим дружкам из параллели, — и все они злобно смотрят на него. Он чувствовал, что что-то не так. И это чувство росло, накрывая его с головой.

***

      Одной ночью, когда родители Антона уснули, сам парень не смог заснуть. Он боялся. Боялся всего. Боялся, что Рома вернётся и заберёт его. Боялся, что Катя бросит его. Боялся, что он снова останется один. Он спустился на кухню и открыл холодильник в поисках еды, — неожиданно нужно было заесть стресс; как его взгляд упал на висевший над тумбой нож. Парень взял его в руки, и его сердце бешено заколотилось. Он не мог. Он не хотел. Но… ему нужно было что-то, что могло бы его защитить. Он понимал, что это не выход, — нож не поможет ему от всех бед, но он не мог от него отказаться. Этот нож стал его единственной надеждой, разбившейся в следующее утро из-за внезапной, новой тревоги, велящей Антону отступить. В тот момент, когда Антон сжимал холодное лезвие в руке, — в его голове возникло смутное воспоминание. Кареглазый Пятифанов, злобно ухмыляющийся, кричащий «ты моя собака» и ещё несколько невнятных фраз про подчинение. Его собственный страх; почти животный и настолько сильный, что блондин чуть не потерял сознание. Он понял, что Рома был его кошмаром, а Катя — всего лишь иллюзией спасения. И он был готов сделать что угодно, чтобы избавиться от этого кошмара раз и навсегда. Хотя бы ради себя любимого и своей семьи, какими бы они не были. Белокурый Тошик, прозванный тем же шалопаем Пятифановым «зайчиком» — просто из-за неестественно белого волосяного покрова и жалких, грустных глазок, был до глубины души выебан этим же нахальным волчарой. Боже, какое тупое прозвище… Что за «Зайчик», прости господи?! А этот Волк, — как он сам себя прозвал в тот роковой для Петрова день… Хуёвая у тебя фантазия, гражданин Пятифанов, раз до сих пор детсадовскими, новогодними ролями прикрываешься. То ли дело, фантазия самого Антона… хоть и под действием сильнейших, психоактивных препаратов, нацеленных на притупление тревоги и, — как ему сказали ещё в городе, — вялотекущей шизофрении. Долбануться, вот дожили-то. Пацан с шизой, блять. Обычно биполярное расстройство свойственно девкам, да и то — малолеткам до седьмого класса. А он перешагнул рубеж… кажется, всего, что только можно было перешагнуть. И порог потери девственности тоже, — в сильных и беспощадных лапах злейшего врага, считающего беловолосого своей псиной. Блять! Псиной, твою проститутскую мать! Это, бляха-муха, прикол такой? Разврат на грани фантастики? Нездоровые методы самоудовлетворения твоего, без конца текущего, организма, взывающего к очередной попытке выебать малолетку где-нибудь под лестницей или в туалете? Да уж… Правда, — как не прискорбно было бы это осознавать, — потёк здесь только один. Но далеко не от возбуждения этим малолетним растлителем, нахлопотавшим себе на уголовную статью, — и потёк, хоть и не по собственной воле, бедолага Антошенька, прямо в злосчастном туалете; да ещё, блять, бабском. Как сейчас помнит он тот день… День, когда весь, идеально выверенный мир перфекциониста, — с оглушительным звоном чего-то разбившегося, как разбиваются самые сокровенные надежды, — не просто рухнул, а наебнулся; заставляя чувствовать себя, — как хозяина этого мира, — погано, как минимум.

***

Днями ранее…

      Уроков было мало: два-три от силы, но и эти хипстерские занятия новоявленный насильник шестнадцати лет смог успешно проебать за привычным ему раскуриванием сигареты — теперь уже купленной на появившиеся деньги. Конечно, обшмонал малолеток с параллели и рад. Катеньку, кстати, тоже попытался, — кошёльком с клубничкой, сразу бросающейся в глаза, некстати светанула в тот момент, когда шатен слонялся под коридорам во время перемены; а она, глупая и наивная дурочка, решила перебрать все свои вещички в портфеле на подоконнике. Вот тебе и попытка навести педантичный порядок в своём хранилище девичьих тайн, чей аккуратный кожаный портфельчик по его наполнению смахивал на рюкзак Антошки, только без «женских» штучек. Что у одной, что у другого, — в сумках и головах была тяга к знаниям, подкреплённая обилием учебников и тетрадей; да ещё и дополнительных материалов в виде клише к предстоящим экзаменам. Короче, облапать саму Смирнову, — королевишну всея девятого «В», — извергу не удалось, за исключением упизженной приличной суммы из её кошелька, — видимо, светловолосая доступна не для всех. Только избранные имеют право её трогать; а этим «избранным», как сейчас помнится, стал только что переведённый в новую школу шестиклассник Тоха. Даже несмотря на противное, униженное и оскорблённое лицо Катерины тогда, — ведь она пока не знала, чего именно ожидать от «залётного». Зато с начала восьмого класса вдруг стала испытывать к такому же зеленоглазому, как и она сама, какие-то неподдельные эмоции, похожие на коктейль чувств, который, — по всем правилам построения отношений, — не рекомендуется взбалтывать. Но что делать, если они оба его уже взболтали… И «помог» им в этом Роман, некстати лишивший белобрысика всего самого святого и нетронутого. Фу, как мерзко. Раздосадованный сорвавшейся «жертвой» собственных волчьих принципов, Пятифанов побрёл куда глаза глядят, игнорируя липнувшего к нему Игоря, предлагающего необоснованное перемирие. Как ни крути, звезду каждого гаража и «Вольтрона» терять не хотелось, по причине того, что Ромка хотя бы мог защитить бедного страдальца от нерадивой матери. Нет, Бяшенька, не туда ты ступил, совсем не туда… Беги, пока можешь, да не связывай свою пока ещё беззаботную, как бы натянуто это не звучало, судьбу с судьбой мелкого мошенника и криминального авторитета всея посёлка. — Брат, ты чего меня избегаешь, на? Думаешь, самый главный тут, на? — не унимался бурят, стараясь осторожно подступиться к бывшему товарищу. — Ты Катьку-то не трожь, не такая уж она и плохая… как мы оба раньше думали, на. И Тоха… Да ты ж сам клялся, что влюблён в него был! Рому аж передёрнуло; будто его на живую резанули своим же ножом. — Когда, сука, такое было?! Отвечай, пока не порезал на мелкие кусочки! — в гневе кареглазый был неумолим и свиреп, как никогда; даже к такому беззлобному другу, как Бяша, к своему несчастью, разбудившему в Пятифанове зверя. — Как же… на крови ты мне клялся, братка, на, — попытался выкрутиться кудрявый, полувыбритый брюнет в своей привычной манере, но тут же был охвачен куда более пламенным взглядом «зверёныша». — Это шутка была? Роман, взбесившийся похлеще своего отца, схватил Будаева за грудки и приподнял, прижав к стене. Хоть Бяша и считал себя тёлочкой в шутку, но точно не был готов оказаться прижатым к стенке, как днями ранее его бывший друг прижимал к ней же и строптивую Катерину, посмеявшую перечить королю школы. — На крови, значится, ну, ясно… — процедил шатен, немного ослабляя хватку. Но ненадолго. Тут же, выхватив неизменно блестящий и дорогой сердцу нож-бабочку, он приставил холодное оружие кончиком лезвия, заранее остро наточенного с любовью, прямо к горлу бедного Бяши, отчего тот невольно дёрнулся и тут же замер — нож-то… прямо у его сонной артерии. Видимо, Пятифанов побоялся лишних глаз, опосля восклицающих «что да как», поэтому машинально сунул ножик обратно в карман штанов и недовольно фыркнул в сторону предателя. — Лан, живи пока. Но если ты, паскудная овца, будешь трепаться про меня и мои намерения… ты точно труп. Я тебя предупредил, а предупреждаю только один раз, тебе ли не знать. И Тоху чтоб не трогал, сам с ним порешаю. Или его порешаю. Но только чтоб завалил свой хлебальник. Узнает хоть одна шваль про мои помыслы — всех, собак, перережу. Кровавая баня будет, на. Последнюю фразу он намеренно протараторил голосом Бяши, картавя слова придавая голосу хрипотцу, что было присуще только инициатору подобного говора — самому, что ни на есть, истинному бурятёнку с невероятно идущей ему картавостью. Будаев попятился. Ещё раз — и точно конец. Ему. Всем, кто узнает. Всем, кто попытается… остановить вершителя правосудия по-пацански, присущего только ему одному. Никакой бывший друг, возомнивший себя тёлочкой и воздыхателем всех девчат в школе, не способен разделить его тягу к жестокой мести, как известно, подающейся холодной. Ни даже менты позорные — те вообще погрязли в своих долгах по нераскрытым преступлениям, начинающихся с Пятифана-старшего, куда-то свинтившего под шумок. А этот ботаник белобрысый, тьфу на него… Разве способен такой, как начал выражаться о нём Пятифанов, при чём вполне себе открыто, гандон отомстить ему, грозе мусоров и воспевателю уголовной лирики? Да, Ромочка, может. Этот, — как ты выражаешься, — Антон-гандон чуть ли не с шестого класса затаил на тебя страшную обиду, трепетно вынашивая чёткий план мести. Ты ведь так любишь чётких пацанов, верно? Ну, вот, узри же истинную силу; встреться один на один со страхом да сражайся же достойно, о, великодушный воин и убийца всего духовного в рабах божьих, одноклассниках твоих. Правда, пока что узреть истинную силу и постичь все горести неправильного дзена может только самый слабый в глазах этого самого убийцы — вечный страдалец Антоша.

***

      После внезапной стычки с бывшим напарником, чуть не убив его прямо в школьном коридоре, но вовремя отпустив его с богом, Роман, полный уверенности, зашагал по лестнице, ведущей на второй этаж, — туда, где сейчас у ненавистного ботаника был урок. Астрономии, кажется. Фу, звездочёт поганый, невдомёк ему, что главная звезда пленительного счастья всего в десяти метрах от него находится и готова подарить такое ощущение, что ещё не до конца определившийся со своим предназначением Петров моментом поймёт, что именно он потерял. Даже если для этого ему придётся потерпеть и потерять ещё одну очень важную вещь, которая так нужна малолетнему уголовнику. Пока Рома шёл быстрым шагом, — вернее, чуть ли не летел по несчастному коридору, повидавшему на своём веку многое, — на него то и дело оглядывались злые глаза; как когда-то они, в лице и самого Пятифанова, также оглядывались на недавно приехавшего Антона. Вот же, скажешь тоже, понаехали… из самой Москвы. И вроде бы с москвичами надо на «блябуду», — ведь они такие все «на понтах», как должно показаться, но… Этот москвич вообще не такой. Слишком правильный. Слишком занудный. Слишком… идеальная жертва для одинокого, голодного волка.

***

      Пятнадцатилетний Тоша шёл по коридору с мрачным видом, едва ли не сбивая первых встречных, которые когда-то так же пихали его самого. А чего было радоваться? Очередной учебный день в их заведении начинался абсолютно одинаково, а над головой висела контрольная по физике, которую за три года понять было не дано даже хорошисту Тоше. Вот скажите, нахера ему всрался этот закон притяжения тел? Чтобы притянуться к кому-то, кому ты сто лет не нужен? А сила гравитации? Что это вообще за бред такой… Сунуть бы эту гравитацию куда поглубже тому, кто её ввёл… И, наконец, постоянный и переменный ток, — это, пожалуй, было самым страшным сном для любого девятиклассника и не только. А для Тохи — и вовсе тёмный лес, двенадцать часов ночи… в прямом смысле. Самое настоящее табу, глубоко отложившееся в памяти как самый неудачный «эксперимент» Пятифанова, пытавшегося запустить цепь питания, но вместо этого чуть не спалившего школу нахер. Что-то определённо пошло не так, и токи в какой-то момент перестали… соприкасаться. Или наоборот, слишком тесно соприкоснулись, оставив после себя целое пожарище в кабинете физики, которому теперь точно нужен капитальный ремонт. Даже возвращаться туда не хотелось. Как хорошо, что первым уроком астрономия, а проклятой физики и в помине не стало; ибо вследствие неразумного эксперимента девятого «В» физичка, Наталья Николаевна, — женщина очень импульсивная, как и её наука, — тут же психанула и покинула отмороженную семидесятую школу в первый же день после этого случая, ещё долго пререкаясь с директрисой в её кабинете. Во всяком случае, одной грымзой больше — одной меньше, ничего страшного. Переживём как-нибудь без «увлекательной» взрывоопасной науки. Можно будет уйти с головой в более приятную химию; но, опять-таки, с целью создания потешных бомбочек из нашатырного спирта. Но контрольная по всем законам физики всё равно бы состоялась; так сказать, в последний раз, закрепить пройденный за пару лет материал, который ни одной грешной душе гуманитария не пригодился бы в будущем, представляющимся им в сельскохозяйственном техникуме. Не замечая мимопроходимцев и полностью уйдя в свои мысли, белый и пушистый Тошенька, выпавший из мира на доли секунды, нежданно-негаданно напоролся на материализовавшегося из-за угла шатена в кожанке, — отчего оба ненадолго испугались слияния и отшатнулись, но равновесие не потеряли. Рома, опомнившийся первым, с презрением буркнул в сторону своего предмета обижания. Далеко не обожания. — О, Петров, куда так скачешь, чмошник? Снова этот безумный взгляд маньяческих, карих глаз. — На урок, — спокойно ответил Антон, — в отличии от тебя, Ромочка, я спешу на урок. Некоторое уважение Антоном местного авторитета не позволяло нахамить «с порога» в отчаянной попытке отшить домогателя, как бы этого не хотелось. — Спешит он. — шатен фыркнул, закатив глаза. — А хули ты спешишь-то, раньше приходить не учили? Издевается. Но беловолосый уже привык. Ему плевать. Найдя утешение в учёбе и тёплой привязанности, — хоть и до конца неясной, — к Смирновой, Петров вдруг почувствовал себя другим. Будто бы не за того себя выдавал все эти годы. Наверняка Ромка догадался об истинной причине резкой смены характера одноклассника, просто до последнего строил из себя невесть кого; вечно блудного пофигиста, запутавшегося в себе и продолжающего путать всех окружающих. — Давай снизим конфликт до минимума. Нам обоим это невыгодно. Петров колебался. Ему, ранее преданному одиночеству, сейчас казалось попустительством открыто проявлять свои чувства в попытках защитить себя самого от неминуемого. — Завали ебальник, пидорас, — не выдержал Роман, и между его пальцев что-то блеснуло, отражаясь в глазах Антона чем-то до боли знакомым. Если бы он сейчас посмел ответить грозе малолеток и хрупких омежек — немедля ощутил эту самую боль, только уже на собственной нежной коже с помощью ловких и точных движений ножа своего злейшего врага. — Ром, ну вот чего тебе надо от меня, а? Только честно, ненавижу ложь. В какой-то момент ему даже совестно стало за эту фразу, ведь ещё в детстве, — будучи той самой хрупкой малолеткой, — и ему приходилось врать; но ложь эта была во благо. А Пятифанов врёт и не краснеет, — взять хотя бы пример с тонким намёком Бяши на влечение его бывшего друга к зеленоглазому блондину. — Чтоб ты съебался из моего поля зрения, — помолчав немного, он добавил, будто собственная речь разбудила в нём истинное зло. — И Полю мою чтоб не смел больше лапать и трахать, а то эта бабочка в глотке у тебя окажется. Это будет самая постыдная и извращенская смерть, а грохну я тебя в перчатках, пусть думают, что самоубийство из-за неразделённой любви. Шатен злорадно рассмеялся, крутанув меж пальцев ножик. Очевидно, уже раздумывал лучший вариант неминуемой смерти одноклассника. — Выбирай. Твоя звериная глотка, из которой я каждый божий день слышу мерзкий, заячий писк; или печень трезвенника, до сих пор не пропитая, по сравнению со мной? Слу-у-шай, — голос Романа стал холоднее и жарче одновременно. — А давай я пырну тебя прямо в сердце? Будет та же неразделённая любовь, только красочнее. Могу со спины, чтобы ты не заметил своего обидчика и, если вдруг выживешь, грешным делом не сдал меня мусорам. Блять, нахуя я тебе это всё говорю… Ты ж крыса ещё та, побежишь сейчас на свой урок, прикинешься Катькой да выложишь всю подноготную моей воровской и бродяжнической жизни. Ну и уёбывай, пока не всадил по первое число. Роман отошёл в сторону, как бы уступая путь белобрысой девчонке, как он давным-давно прозвал Тошу. Но в следующую секунду, когда Петров уже был в паре метров от назначенного кабинета, Пятифанов его снова окликнул, но уже с явным сомнительным влечением: — Погоди-ка, не спеши так. Я тебя испугал, что ли? Да, блять. До глубины души. Ты даже и представить себе не можешь, как дрожит внутри этот мальчонка, как все его нервные волокна содрогаются от одного только упоминания твоего имени. Просто он сказать тебе обо всём не может; до сих пор не уверен в себе, покуда ты, гнида подзаборная, его кошмаришь. Антон ускорился, и вот уже спасительная дверь кабинета могла бы уберечь его от очередного корыстного умысла Романа, — только войди он в класс да закройся изнутри, если бы не… Он сам. — Трусишка зайка беленький… — ехидно пропел шатен до ужаса надоевшую детскую песенку всея утренников, специально заменив окрас шерсти того самого зайца, — под ёлочкой скакал… За ним и волк, сердитый волк, рысою пробегал. Волк — это он сам. Рома. Не в овечьей шкуре, как Бяшка, который сам же так и назвался; а самый настоящий злой и сердитый волк, глубоко раненный отцом в детстве. И сейчас, в девятом классе, Пятифанов-младший не нашёл более подходящего метода преодоления трудностей, чем лютая месть тем, кто, по факту, никоим образом тебе не насолил, тем более — за период совместного обучения. — Ты ч-чего, Ром? Новый Год давно закончился, — от страха Петров даже начал заикаться, хоть и казалось это вполне обыденным для жалкого зайчонка-заики. Как же, ёб твою мать, хотелось после фразы об окончании Нового Года сказать, что Ромка — еблан, но последствия точно были бы непредвиденными. — А подарки остались, — заметил Пятифанов и издевательски схватив Тоху за руку, поволок его по коридору, на первый этаж, где, при виде женского туалета, в извращенской голове и созрел необычный план по нескрываемой мести «тупорылому беляку». Ёбанный ты извращенец, Пятифан. Пользуешься слабостью младших, утверждаясь за их счёт в своей некомпетентности, хотя следовало бы их защищать, как сам же и божился в шестом классе, будучи товарищем Бяши, что оба ни за что не дадите Петрова в обиду. Забываешься… в столь раннем возрасте, но далеко уже не детском, раз в голову лезут самые изощрённые способы мести. — Ну, чего ты, Антониночка? — съязвил шатен, грубо толкая блондина в открытую им самим дверь женского туалета. — Не боись, волк зайца не обидит. Блять. Снова лжёт. Как же он настохерел со своими проблемами несчастливого детства, которые постоянно вываливает на других, кому знать всех его тараканов абсолютно не нужно. Очевидно, давно созревший в сексуальном плане без пяти минут выпускник, желающий добровольно пустить свою житуху под откос, поскольку попытки растления малолеток были совершены не раз — под лестницей, за школой; но Антон, хоть и догадывался об этом, повлиять, — а тем более сдать преступника и телесного изувера, — на него не мог в силу своей скромности. — Ты только и делаешь, что обижаешь бедных, невинных зайцев, — Тоха попытался оспорить акт «похищения» Пятифановым и его последующую попытку закрыть великомученика судьбы в пристанище «грязных шлюшек» — одноклассниц их двоих, прячущихся здесь во время уроков, но сегодня вдруг решивших погрузиться в увлекательный мир учебного процесса, дабы не схлопотать двоек и не просить потом великого и могучего хорошиста «подтянуть» нерадивых школьниц, что ему самому толком поднадоело. Но Катя была другая… Она не просила помощи с уроками, будучи и сама отличницей. Даже не бегала по пятам, как обезумевшая фанатка, — хотя пубертатный период вперемешку с феромонами с запахом сливок и едва уловимого флёра крем-брюле, исходящими от носителя белёсых волос и изящных, тонких очков, настигли её ещё в седьмом классе. Забавное сравнение — клубника со сливками. Неожиданно подходящее им обоим, будто девятиклассники, наконец, нашли то, что долго искали, — утешение в лице друг друга. Мысли о Смирновой невольно лезли в голову, превращаясь в нелепые перемолвки между ними, если бы Катерина случайно застала прелюбодеяние с подтекстом сто тридцать пятой статьи Уголовного кодекса Российской Федерации, направленное на удовлетворение половой страсти виновного либо на возбуждение полового влечения или удовлетворение половой страсти потерпевшего. Второе, разумеется, было полнейшим бредом. В глубине души идеальный во всех смыслах Тоша понимал, что все эти резкие нападки, и даже припадки, Пятифанова — не просто амплуа местного главаря; он скрывал нечто большее, чем просто неприязнь к первому встречному. Как следствие накопления негативных эмоций в результате длительной психотравмирующей ситуации, тянущейся из детства беспризорника, Рома был готов отомстить всем, кто подверг его одиночеству и нападкам со стороны отца, афганское прошлое которого нихрена не скрашивало его нынешнюю деятельность. Его разрядка произошла внезапно; в форме эмоционально-поведенческого взрыва. Стоило так же учитывать последствия систематического насилия, издевательств или длительных унижений не только Антона самим Пятифаном, но и его самого своим отцом-тираном. А теперь он сам стал этой самой жертвой поневоле; прижатый к стене женского туалета тем самым ненавистным врагом, личность которого была разломана ещё три года назад; тогда убийственная ярость только начинала прогрессировать, а сейчас Пятифанов-младший готов выплеснуть её в полном объёме на того, кого довольно долгое время считал своей собакой, как бы омерзительно это не звучало. — Тох, а мы могли быть друзьями, сечёшь фишку? — почти со звериным оскалом пролепетал Роман, облизав губы и тут же закусив нижнюю. Эта эмоция была слишком знакома Петрову, насмотревшемуся каких-то низкопробных сериалов про криминальную любовь; почти в каждом из них персонажи вели себя похожим образом и часто являлись инициаторами тех самых «насильственных» актов к более слабым самих себя. Глупо было унижать неспособного к отдаче, но Тоша, прекрасно понимая это, не мог сделать ничего, чтобы пресечь Ромкину злость. Шаг влево, шаг вправо — расстрел, как бы тонко не звучала эта избитая времени притча в современных реалиях. — Но ты сам не захотел… — шатен продолжал с напором, под которым «самый слабый» был готов сломаться в любую минуту. — А потому, своими неправомерными действиями, проебался и лишил себя такого замечательного товарища. Неправомерные действия? Ты шутишь, Пятифан? Какой нахрен «замечательный товарищ»… Да таких «товарищей» на зоне гноят; похлеще, чем твоими неднократно применяемыми актами насилия к девственницам средней школы. — Открою тебе страшный секрет: я и не набивался в друзья так-то, — чуть осмелев, грозно выпалил Антон, заглядывая прямо в карие глаза, сияющие свирепостью, а с губ Пятифанова в этот момент не сходила злорадная улыбка. — Многое упускаешь, — Роман опёрся о закрытую дверь туалета, как бы загрождая путь не только подавленному Антошке, но и тому, кто вдруг захочет потревожить их покой, несмотря на то, что уже давно начался урок, а Петрова наверняка все обыскались. — Ром, я… мне на урок, вообще-то, — вставил неуместную жалобу беловолосый, но голос его, и без того нежный и мягкий, стал снова звучать жалко и расстроенно. — Подождёт твоя Лилька или с кем ты там, — надменно произнёс Рома, закатив глаза, но дверь не отпускал. — Сегодня я твой учитель, а тема занятия у нас следующая… притяжение двух противоположных полярностей в условиях замкнутого пространства. Записал, хорошист ты наш? Петров не знал, что и сказать. Но хватать блокнот и записывать бредни врага он точно не был намерен. Страх и непринятие ситуации захлестнули парнишку с головой; он даже не ощутил, как большие зелёные глаза понемногу стали наполняться слезами, которые он так тщательно скрывал от всех и от Пятифанова особенно. Оказавшись в замкнутом пространстве, он снова стал тем забитым шестиклассником, которого чморила чуть ли не вся школа, а «вэшки», тогда ещё не имевшие представления о взрослой жизни, буквально возносили прохиндея Ромку прямо в глазах учителей и местных правоохранительных органов. — Д-да… — неизвестно зачем проронил беловолосый, явно ничего не собиравшийся записывать. Опять включил своего внутреннего «зайку», только не убийственно-красноглазого, с облезлым мехом и ужасной, противно сопящей мордой псевдоживотного, а какого-то маленького, еле заметного, зайчонка, загнанного в тупик. Ну нет уж. Он не собирается просто так стоять и пускать сопли, как школота драная, хоть таковым пока что и является. Нет, точно надо валить после девятого, а то как ополчатся на него сразу все старшенькие, хотя он и сам будет в их числе, — мало не покажется. В конце концов, в шараге проще, можно подзабить на учёбу, как антонимически это не звучало в его отношении. Забавная гиперболизация — антоним Антона. Кто же этот антоним, интересно? А вот он, дверь подпирает, а мог бы кое-кого другого в позе «собачки», да-да-да! Вот и Катюхин голос в голове зазвучал. Тош, это шиза называется, ты не знал? Слуховые галлюцинации — это тебе не хухры-мухры, от них лечиться надо бы… А, ты уже. Тогда ладно. Удачки. Чёрт. Офигенное пожелание удачи, — когда объект пыток находится один на один с фигурантом омерзительных прелюдий, о которых наслышана вся средняя школа. Кажется, крыша тут поехала не только у Пятифана-младшего, явно забившего на учебный процесс, — но ещё и у безумного кукловода. Ни для кого не секрет, что за всеми вашими действиями, мальчики, стоит великий и ужасный кукловод— А, эм… давайте опустим эту неуместную ломку четвёртой стены. Не хочу, чтобы под натиском ещё и «кукловодовских изысков» страдал бедный, ни в чём неповинный ребёнок, — которому, вообще-то, на урок пора. К Кате возвращаемся. А зачем? Всё равно она не услышит, как и другие одноклассники в принципе. Но может, её призрачный образ, — сука, звучит так, будто она померла, — ненадолго, но отвлечёт Тошеньку от мрачных мыслей о вновь забытой таблетки, которую необходимо было выпить аж с раннего утра. Да иди ты, мать, со своими пилюлями. Пока пилюлей не получила за открытый домашний абьюз, и слово это, разумеется, с двумя весёлыми буквами — «з» и «д». Вот бы ещё Ромке так же ответить; а то, видать, совсем страх потерял, раз уверен в том, что есть один «правильный» способ жить, а всё иное — плохо. Настолько плохо, что нужно во что бы то ни стало переубеждать, «искоренять добро» и бороться с инакомыслящими. Если вы рядом, — в данном случае, ты, Тошик, — то обязан жить по его правилам, иначе… — Пизда! — самое красочное описание ситуации, только что произнесённое Романом в порыве чувств. Тиран не позволял своей жертве развиваться как личность. Ведь его цель вовсе не в том, чтобы он, зайчонок этот, двигался вперёд, а в том, чтобы он стоял на месте или деградировал, что-нибудь поддакивая. Так ей проще управлять. — Повторюсь, дурачок ты, раз повёлся на «конфетку», Тоша… Алиса была права. Неважно, кто она вообще такая, но она права. Конфетку, блять… Сколько из-за этих «конфеток» душ было загублено, а страдали-то невинные дети. Как они с сестрой Олей чуть было не стали этими жертвами, по глупости старшего брата пошедшие в Тёмный Лес на «праздник» смерти. Хорошо, что их нашли вовремя, едва не истерзанных и очень изнеможённых на холодном снегу в самой чаще. Оля тогда чуть не стала жертвой педофила, да ещё и серийного расчленителя. Да и, что греха таить, брательник тоже. А сейчас все пути привели к подобию этого самого серийника… — Ты откуда про неё-то знаешь? — Антон попятился назад и тут же был притянут грубой силой озверевшего волчары к нему самому, взявшего зайчонка едва ли не за горло. Повезло, что это был всего лишь воротник; плюс ко всему, неглаженный, а то от матери бы прилетело. Бляха-муха, она же забила на сына; а он, хоть и хотел погладить, но забыл, поскольку неожиданно для себя проспал, — спасибо бессоннице, — и пришлось хорошисту всея посёлка собираться впопыхах. — Сам рассказал, дебил. — ухмыльнулся Рома, ослабляя хватку. — Ладно, спасибо хоть, что на Морозову мою не заришься, так бы давно трупиком был. В канаве валялся бы, как… — хотел пошутить про Сёму, которого они сами раньше, в шестом классе, отправили в нокаут; но вовремя вспомнил, что его всё-таки нашли. Прошлое было настолько туманным, что лучше б его и не вспоминать. Пятифанов презирает слабость. Говорит об этом так, будто наивысшая благодетель для человека — быть сильным, стойким, деятельным. И он не терпит проявления слабости или чувствительности в других людях. Словом, настоящий зверь. Такие люди больны до власти. Они считают, что их партнёр не имеет права жить не ту жизнь, которую он для него придумал. Газлайтер стремится контролировать и подчинять себе партнёра даже после того, как он наотрез отказался контактировать с ним. Катя, спаси и сохрани. Где ты, чёрт возьми, когда ты так нужна?! Знамо где, — на уроке, отличница ты наша. А «милому блондинчику» помочь не хочешь, дорогая? Даже срочных дел нет? А то ведь и помрёт бедолага; не столько от острого лезвия или попытки удушения абьюзером, сколько от собственного стыда. — Катюша-а-а… — проскулил жалобно Петров, неожиданно осознав, что вслух. Роман ошарашенно взглянул на него, даже отшатнулся от двери на секунду. Жалобного призыва Смирновой он точно не ожидал, думая, что та до сих пор гнобит белобрысого и осыпает самыми остроумными словечками. — А Смирнова-то тут при чём? В душе Романа что-то надломилось. Не то чтобы он ждал от Антона признания в любви или мольбы о пощаде, но имя Кати Смирновой, произнесённое с такой мольбой, задело за живое. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на обиду, а затем — на ярость. Он снова схватил Тошу за воротник, теперь уже сильнее, прижимая к стене. — «Катюша»? — процедил Рома сквозь зубы. — Вот, значится, как запел, Заяц? Ты её любишь? Отвечай, блять! Антон замер, чувствуя, как его сердце бешено колотится. Ответ «нет» мог показаться слишком лёгким, слишком удобным. Но он действительно не любил Катю. С другой стороны, Роману правду тоже не скажешь, — ведь его реакция была непредсказуема. — Она… она моя подруга, — выдавил из себя Тоша, с трудом глотая воздух. — И ты, и ты… ты не имеешь права так со мной… п-поступать… и с ней… тоже. Последние слова прозвучали почти как вызов, но Ромка лишь усмехнулся. — Подруга, значит? — хулиган ослабил хватку, но не отпустил. — Не ври, Тоша. Ты не такой. Ты не можешь любить. Ты можешь только существовать. Быть рядом, как верная собачка. Быть моим. Ты моя собственность, и я не позволю тебе принадлежать кому-то ещё. Услышав эти слова, Антон невольно вспомнил рассказ одноклассницы о её отношениях с парнем, который контролировал каждый её шаг. Тогда он не придал этому особого значения, но теперь всё встало на свои места. Это был тот самый аффект, о котором он читал в статьях. Рома был жертвой абьюза, а теперь сам стал агрессором, перенимая модель поведения своего отца. Пятифанов-старший, скорее всего, считал, что сын — его собственность, и Рома теперь проецировал это чувство на Антона. — Я не твоя собственность! — воскликнул Тоша, пытаясь вырваться. — Я не вещь! Я человек! — Человек? — Рома рассмеялся, и этот смех прозвучал как рычание. — Ты зайка. А я твой волк. Зайчик не может убежать от волка, Тош. Ни в этом лесу, ни в любом другом. Рома прижался к нему ближе, и Антон почувствовал жар его тела. В этот момент он осознал, что его страх перед Ромой был не только из-за физической силы, но и из-за того, что Рома был так похож на зверя, который был в нём. Зверя, который жил в подсознании каждого из них. И пока Рома продолжал говорить о том, как он «защищал» его от других, как «оберегал» его от девочек и как «спасал» его от скуки, Антон понял, что это была всего лишь игра. Игра, в которую он был втянут ещё давно, и в которой он был обречён на поражение. Потому что в этой игре не было победителей. Только жертвы. — Ты не можешь контролировать меня, Ром. — тихо сказал Антон, глядя ему прямо в глаза, пылающие звериной яростью. — Ты не можешь заставить меня делать то, что ты хочешь. Роман молчал, его лицо было искажено гримасой злобы и отчаяния. Он понимал, что не может заставить, но надеялся, что сможет сломить волю Антона. Он хотел, чтобы Тоша сломался, чтобы он сдался, чтобы он признал его власть. Но Антон не сдавался. Он был хрупким, но не сломленным. — Могу и буду. — шатен снова подпёр дверь, вложив в ручку раскрытый нож-бабочку так, что лезвие упёрлось в дверной косяк, тем самым блокируя саму дверь, а значит — и выход из этого безумия. — И ты даже не представляешь, что я для тебя приготовил, отличник ты наш… — Я хорошист, — промямлил Антон, стараясь разрядить обстановку, но получилось это у него плохо. Катастрофически плохо. Настолько плохо, что в следующую же секунду Пятифанов, убедившись в полной изоляции обоих от внешнего мира, внезапно грубо схватил одноклассника за плечи и притянул к себе. Он — его собака. Собака, блять. Грёбанная Жулька бы точно обзавидовалась, если животным вообще присуща такая эмоция. — Ну, что, собачка, склонишься передо мной? — больше никакого упоминания о зайчике, который должен был прыгать перед отпетым хулиганом. Никаких больше зайцев, эти глупости остались в детстве, в шестом классе. Ставки подняты до максимума, а игра по новым правилам только началась. По взрослым правилам. Хотелось со всей дури разъебать, — и дверь, и паскудного Пятифана, — всё на свете и быть таковым. Да, может его и отчислят после такого за «ненормативное поведение» в стенах учебного заведения, но пусть так. Лучше поискать какую-то шарагу в районе или области, чем гнить в одном классе с предметом своей ненависти, по крайней мере, до конца девятого класса; а ведь он почти что только начался. А это значит, что почти девять месяцев придётся терпеть ухмылки и ядовитые подколы ещё больше озлобившегося Романа, учитывая недавнее неповиновение ему самому; ведь ничего больше, кроме как молчать в тряпочку, милый хорошист Тошик не умеет, а поэтому и сейчас растерялся, не понимая, где находится и что, бляха-муха, происходит. Сёма со своим нездоровым вниманием к «малолетним» омежкам, хотя наверняка и сам таковым являлся, точно бы позавидовал, учитывая ещё и то, что прямо в лапы разъярённому до предела волку попался лакомый кусочек в виде этого самого омежки, пахнущего мятой и маминым компотом, несмотря на то, что Карина давно перестала баловать детей чем-нибудь вкусненьким. Фу, бля. Омежка. Слово-то какое уёбищное, прости господи. «Полины на тебя нет, Роман Гандоныч, или как там тебя. А она ведь ещё и влюблялась в такого шалопая, не ведая преград. Вот дурочка наивная…» «Нет. Не бывать этому, слышишь? Я не псина подзаборная, не выполню ни одной твоей ничтожной команды, дрессировщик херов.» Эх, Тошенька, эти слова да Роману бы в уши… Но ты опять выбрал путь изгоя. Жаль. Искренне жаль, ничего не подумайте. Не дождавшись явного ответа, — а его бы попросту и не было бы, — Пятифанов в следующую секунду жестоко сжал хрупкие плечи беловолосого с такой неведомой ранее силой, что под его натиском Тоша повалился на холодный кафель и без того узкого простеночка, прямо как и хотел шатен задолго до этого момента, вынашивая план мести неделю и взвешивая все «за» и «против», хотя на самом деле ему было абсолютно похуй на упрёки преподов и возможную угрозу отчисления. Главное — месть тому, кто игнорировал тебя все эти годы. Тогда-то Антон понял, что проебался. А главное, перед кем? Перед больным на голову ублюдком, который каким-то волшебным образом смог влюбить в себя всю школу за три года пребывания Петрова в ней? Что было до шестого класса — доподлинно неизвестно, но, как показалось Антону на мгновение, всё могло быть ненамного лучше. Да тебе лечиться пора, Пятифанов; в исправительной колонии строгого режима с принудительными работами, как минимум. И эти люди ещё говорят, что Антошка — неуравновешенный шизоид с нарциссическим расстройством личности. Мда, психологи херовы… В голове завертелись самые неблагоприятные способы Ромкиной мести, смешанные с внезапно проявившемся страхом замкнутого пространства. Но с другой стороны — никто не увидит жалобной моськи Петрова и самой, что ни на есть настоящей, попытки старшего на год изнасиловать «тупую малолетку». — Может, решим всё пацифизмом и разойдёмся на все четыре стороны? — вот и первые слёзы из зелёных глаз полились, а так хорошо всё начиналось… Такие надежды были, можно ведь было послать этого гадёныша раз и навсегда, чтобы он не смел и на шаг к тебе приблизиться. Но он уже… Этот уёбок приблизился непозволительно близко, нависая над своим собственным щенком, как он его называл все эти три года. — Ладно, собака сутулая, а что ты на это скажешь? Шатен скрипнул зубами, грубо удерживая блондина и прижимая его к полу. Тот едва ли сдерживался, чтобы не заплакать. Не здесь. Не сейчас. Не перед обидчиком. Хватит слёз. Пора забыть о стереотипе забитого новенького, невзирая на постоянное ощущение чужеродности в стенах этой школы даже спустя три с небольшим года. Но проклятая солёная вода сама подступила к глазам, что абсолютно не являлось призывом остановиться для малолетнего насильника. Неужели справедливости в этом мире нет? Перед глазами всё поплыло, а разум заволокло туманом. И отнюдь не тем, что преследовал на протяжении трёх лет; во время немногочисленных встреч с Алисой, из-за которой и укрепились слухи о «сумасшествии» Антона, хотя, по факту, она была чуть ли не единственной, кто хоть как-то поддерживал отчаявшегося юношу, после Катьки, примкнувшей к нему с недавних пор и почувствовавшей себя наравне со своим прежним объектом унижений. Этот туман не был гиперфиксацией на злободневной проблеме, гложущей его изнутри. Прямым инициатором этого ощущения был тот самый насильник и мучитель, стоявший прямо за спиной и склонившийся в ехидной ухмылке, явно сообщающей о своём намерении. Кричать — бесполезно. Бежать — невозможно; нож хоть и блокирует дверь, но в любой момент может оказаться в руке своего хозяина. И тогда «безобидный» урок превратится в настоящую, позорную смерть, о которой никто не узнает вовремя, чтобы вызвать подмогу. Нет, можно, конечно, попытаться увернуться и отомстить извергу, но разве сделаешь это в позе ёбанной собаки, когда над тобой буквально измывается «хозяин», обещая подарить «несказанное удовольствие»? Да пошёл бы ты… Самое страшное, что нихрена ты не можешь сделать в этой критической ситуации, да и никто не мог бы, чувствуя негласный авторитет грёбанного альфача. А «собаковод» разошёлся с этой самой инициативой, будто бы перед ним, прижавшись лицом к стенке, стоял, — вернее, полулежал, — не Антон Петров, а какая-то мелкая девчонка из седьмого класса, которых частенько вылавливал сам Рома в коридорах, затаскивая в этот злосчастный туалет, повидавший дохуя миллилитров невинной, девственной крови. После этого все девочки, разумеется, либо ревели в подушку и были близки к обоснованному суициду, либо, набравшись смелости, слали обидчика куда подальше. В милицию не совались, хотя следовало бы, — боялись последствий. Точно так же, уже потренировавшись на сопливых семиклассницах, шатен ловко взобрался на свою новую жертву, вжимая сильнее в стенку, которая и так уже до жути пугала Тошу внезапно наступившим пиздецом безвыходного положения со звуком расстёгивающейся ширинки. Слёзы уже текли градом, обрамляя нежное лицо беловолосого, а зелёные глаза сами собой выражали накопленный ужас за все годы издевательств, — причём, похуже городских. Но шакал, — после такого его хотелось называть только так, — кажется, был неумолим. Несмотря на частично стянутые им самим же брюки с трусами с дрожащего и находящегося на грани истерики Тоши, паскудный Пятифанов всё же сумел выкрутиться, поскольку сразу заверил «собачонку» в том, что ему, грозе малолеток, нет преград и задуманное он всегда выполняет, кто бы ему не помешал. А если уж и попытаются, то либо станут жестоко выебанными во все дыры шавками; либо сдохнут в канаве от его собственного ножа, выполняющего сегодня назначение дверной задвижки. Что ж, шарики за ролики определённо заехали, выехали и сто двадцать пять раз переехали огромным камазом… тело Антошки, бьющегося в подобие припадка, спровоцированного его нежеланием отдавать самое ценное. Да, он всё ещё был девственником, — и не был намерен отдавать это первому встречному. Тем более, если этот «первый встречный» втрахивает тебя в облезлую стенку безумно тесного пространства, которое давит на тебя со всех сторон не меньше, чем злодеяния кареглазого шакала. — П-пожалуйста, прекрати… — молил Антон сквозь пелену слёз, промочивших не только глаза и стёкла очков, но и едва ли не всё вокруг; поскольку истерический плач разгорелся быстрее лесного пожара. Хотя тут было противопоставление, — солёная вода ручьями стекала с лица Антона; от чего полностью взмокла и его белая рубашка, и, казалось, весь кафель под ним, на который безжалостно капали его собственные слёзы безысходности. — Это только начало, сладкий, — усмехнулся Роман, и голос этот, до боли знакомый, напомнил все те попытки Алисы удержать рядом с собой Петрова; только, в отличии от озабоченного паршивца, девушка не намеревалась навредить парню, обещая его защищать. Да где ж вы, защитники, когда так нужны? Смирнова не покидала разум Антона даже сейчас. Даже в такой омерзительный момент. Она единственная, после исчезнувшей внезапно Алисы, кто мог успокоить доведённого до белого каления Петрова, со всей своей девичьей любовью прижимая его к сердцу и нежно роясь в его белоснежных волосах. Катя, спаси… Екатерина, мать твою, Смирнова! Какого фига ты не слышишь мольбы о помощи? Сама же, чёрт возьми, по горячим следам докладываешь обо всём случившемся в этих «священных» стенах, как последняя крыска; а ведь Тоша намного скромнее тебя, — и то, что он добровольно изъявил желание сдружиться с тобой и опылиться доносами, — всего лишь малый акт доброй воли. Никем, к великому сожалению, не услышанный из-за ужасной акустики глухой каморки. Катя-Катерина… Сидишь сейчас на своём гадком уроке и в ус не дуешь, в то время как на первом этаже, в женском туалете, творится настоящая вакханалия. Пятифан был неестественно жесток и наслаждался властью над другими. Однако за этой маской скрывалась некоторая неуверенность и даже страх. Его агрессия — это защитная реакция на сложную ситуацию в семье. Возможно, он сам являлся жертвой насилия или пренебрежения, и проецировал свою боль на более слабых. Слабых собачках. Но шатен не был просто повзрослевшим в один момент девятиклассником со сложной, разбитой вдребезги, судьбой. Он был настоящим преступником, убийцей в неполовозрелых подростках всего самого дорогого, — той самой целочки, которую старательно берегли не только девушки, но и неженка Антоша. И правильно делал. Для этого момента, после которого вся его жизнь, кажется, оборвалась, сильнее вогнав его в депрессию и поставив перед выбором добровольного ухода из жизни. Белый зайчонок был лёгкой жертвой, неспособной пожаловаться, а уж тем более — дать отпор. И кареглазый бандит это прекрасно понял. Рома, игнорируя все слёзные просьбы своего подчинённого, только ускорился. С силой впиваясь кончиками пальцев в нежные, доселе нетронутые, ягодицы, шатен с лёгкостью, но с животным напором, вогнал глубже свой мускулистый член, на который наверняка бы повелись бабы постарше. Тёлочки, как называл представительниц прекрасного пола Бяша, — но даже ему, верному товарищу Пятифанова, эта грязная прелюдия показалась бы дикостью. После такого не то что дружить перестанешь, — так и вовсе захочешь грохнуть бывшего товарища, если окажешься в курсе его дрочиловок в женском туалете во время учебного процесса. То, что семиклассницы становились шлюхами поневоле, — было для Бяши не новостью; на это он, — тот самый, верный друг, — допустим, мог закрыть глаза. Но не на этот акт унижения достоинства, произошедший в обычный, сентябрьский день, когда ещё не все ученики успели раскачаться после летних каникул. Но один, кажется, раскачался слишком хорошо… И учёба точно не входила в его самостоятельно составленный список обязанностей. Зато с каким искусством шатен входил и выходил, ловко перемещая член между девственных булок; как филигранно он вытворял, казалось бы, простые дрочи… ой, то есть, «поучительные» действия первого в жизни девятиклассника Петрова полового акта, но далеко не первого для Пятифанова, переебавшего целую кодлу пизданутых на всю голову, как он им говорил, девушек своего класса и шлюшек из параллельных, став местным сексуальным маньяком среди «молоденьких», неопытных швалей. Кстати, не только анальным проникновением, но и в ту самую, вышеописанную, нежную, бабскую промежность. Одно радовало, — вследствие анального соития семяизвержения бы не случилось, хотя извращенец мимолётно подумал о том, что хотел бы отыметь непокорного Антоху во все дырки. Радовало… Да какая нахер радость тут может быть?! Блять, да сколько можно! Автор тоже болен на голову, раз позволяет себе такое описывать… И без того жаркий сентябрь, — несмотря на его самое начало после палящего, беззаботного лета, — моментом сгорел дотла, как в избитой песне, только с другим подтекстом. — Молчишь? Ну, молчи, мне-то чё, — съязвил Рома, плотнее вжимаясь в беззвучно плачущего Тошу, который был уже на грани непонятно чего. — Только смотри, я тебе услугу оказал, а ты — нет. Надо расплачиваться. Сука. Чем, блять? Ни хуя у него не осталось, последние деньги отец на водку спустил; а Карина, спутавшаяся с почти таким же местным извращенцем и зачем-то полюбившая его, наверняка дома в постели с ним развлекается, напрочь забыв о детях и закрыв десятилетнюю Олечку в её комнате, — мол, чтобы «не мешала взрослым заниматься ответственными делами». Девчонка хоть и не знала настоящего, но поведение матери для неё стало пиком, ибо некому было больше пожаловаться на страхи, кроме, разве что, старшего братика, которому после рокового дня и самому необходима была поддержка. Кати, Алисы, неважно… Лишь бы помогли хоть чем-то. А, последняя же исчезла; просто растворилась во мраке тайги, как растворялась на глазах оберегаемая годами юношеская девственность, чему малолетний извращенец был несказанно рад. А, этим расплачиваться… В следующую минуту, резко вышедший из Антона шатен, развернул его к себе лицом, не замечая зарёванного лица блондина, из-за чего ему было тяжело сфокусироваться на происходящем, но протирать линзы не было времени и возможности. Перед его опухшими от солёной воды глазами встала, — действительно встала, — пренеприятнейшая картина, которую даже не во всех фильмах и сериалах, ограниченных по возрасту, покажут. Разве что в запретных журналах, коими с недавних пор увлёкся и Борис, отец Антона… Блять, родители, вы тоже издеваетесь над бедным сыном, которого в школе, между прочим, заебали похуже бесконечных контрольных? Сердце готово было выпрыгнуть из груди; инстинктивно захотелось отползти подальше, насколько позволял узкий коридорчик туалета, но план побега не состоялся. Роман подался вперёд, ещё сильнее, чем несколько минут назад, сжимая плечи белобрысого. Набухший половой агрегат, с чуть ли не выделившейся спермой, свисал прямо перед лицом измученного в край Тоши. Фу, блять, фу, нахуй. Противно. Омерзительно. До тошноты противно… от самого себя, позволившего так над собой измываться. Когда ж это кончится? Когда хоть одна стерва начнёт ломиться в закрытый туалет, ведь, кажется, и урок давно кончился, несмотря на оглушительный шум в ушах на фоне полового контакта и полную изоляцию от посторонних звуков вроде спасительного, как никогда, звонка на перемену. Кончился, кстати, не только урок… Кое-кто уже почти что кончил прямо на холодном кафеле в школьном туалете. Благо, следов не наблюдалось, но по всем ощущениям Антоши всё было именно так. — Соси, шлюха, — зарычал позорный шакал, и его карие глаза обезоруживающе заблестели. Точно неистовый зверь… Антон засопротивлялся, отрицательно махая головой и сильнее стискивая зубы. Когда это он успел стать шлюшкой, да ещё и Ромкиной? — Какого ж хуя ты никогда не подчиняешься?! Заебал уже, пидораса кусок. Интересно, кто это тут пидорас, Ромочка, м? Всё произошло так быстро, — быстрее, чем открыть рот у стоматолога, — что беловолосый даже и пикнуть не успел, не говоря уже о том, чтобы послать извращенца. Сразу после секундного негодования шатен разжал пересохшие губы своей «тёлочки», одной рукой держа его щёку, а второй подтолкнул свой орган ему в глотку, но не вглубь, — всё же забоялся, что Тоха наглотается спермы и, рано или поздно, доложит куда следует. Если бы ему ещё кто-то поверил… Пробыл он во рту Антоши недолго, более осторожно, беспокоясь за свою судьбу, водя членом по нёбу и щекам изнутри. Изо рта, да и от самого беловолосого, приятно пахло мятной жвачкой, аромат которой смешался с довольно интересными феромонами зеленоглазого, — неизвестный Ромке купаж чего-то сливочного и приторно-ванильного, но оттого не менее привлекательного. Да, давай ещё ты теперь будешь падок на чужие ароматы… Фетишист проклятый. Шатен успел пресечь собственную кульминацию до того, как произошло бы непредвиденное. Сквозь пелену отчаяния Антон слышал звуки застёгивания ширинки на джинсах насильника, но это всё уже было неважно. Скорее бы сбежать подальше от этого кошмара, неминуемо произошедшего с ним только что, хоть и без посторонних свидетелей, которые в данный момент были бы очень кстати. — Уёбывай давай, чтоб больше я тебя сегодня не видел, чмо, — прожевал Роман, проверяя карманы, чтобы ничего не выпало в порыве его страсти. — И только попробуй рассказать кому-нибудь, этот нож у тебя в глотке окажется. А это, как ты понимаешь, далеко не член со сладкой спермой. Снова издевается. Понравилось, что ли? Нет, лучше об этом вообще не думать, мой хороший Тошенька. Ты ведь слышал, что тебе приказали? Уё… в общем, беги, пока цел, как бы подпорчено сейчас это не звучало. Уё — это ты, Ромка, уё… и желательно, в противоположном направлении. Что он и сам собрался сделать, собственно говоря, уже вытащив из ручки и спрятав нож в карман кожанки, «благородно» выпуская «даму» из места школьных насилий, едва не увидевшего пролитой спермы, причём, абсолютно обоих, близких к этому, одноклассников.

***

      Антон бежал по коридору, не разбирая дороги. В голове звучал только один вопрос: что будет дальше? Будет ли Рома преследовать его? Он не сомневался, что будет. Но сейчас ему нужно было только одно: спрятаться. Спрятаться от волка, который так жестоко навредил его ранимой душе. Его изнасиловали. Прямо в ёбанном женском туалете. Этим всё сказано. В какой-то момент он почувствовал, что задыхается, и остановился, прислонившись к стене. Парень закрыл глаза, пытаясь успокоиться; но слёзы невольно текли из глаз, обжигая лицо. И в этот момент он услышал знакомый голос. — Тош, ты чего тут? Урок давно прошёл. Все, кстати говоря… Но не переживай, сегодня ничего особенно важного не преподавали, Лилия Павловна просто читала лекцию о межличностных отношениях… Все последние два урока были чем-то вроде наших классных разборок. Это был голос Кати. Она стояла рядом, с тревогой глядя на него. В её руке была сменка, а на лице — обеспокоенность. Девушка была уже одета в привычное за столько лет розовое пальтишко, — видать, не выросла из него ещё, что довольно странно, но без шапки, ведь было только начало осени, хотя прохлада Сибири давала о себе знать; с таким же розовым рюкзаком за плечами, и явно готовая к возвращению домой, но в последний момент всё же решила разыскать своего нового друга, осознав, что Антона не было, по меньшей мере, часа два. А ему казалось, что незаконное совокупление длилось всего минут десять-пятнадцать. Но до этого ведь была ещё перепалка, — сперва Ромы с Катей, ещё на третьем уроке, а потом уже и Ромы с Антошей, когда тот выловил его, как последнюю проститутку. — Кать… — прошептал Антон, и в этот момент он почувствовал, как его слёзы снова готовы хлынуть. — Что с тобой? — спросила она, осторожно касаясь его плеча; рубашка была вся мокрая от… его собственных слёз. Хорошо, что только от слёз. — Рома? Антон кивнул. Он не мог сказать ни слова. Он просто стоял и дрожал, как осиновый лист, а Екатерина, кажется, поняла всё без слов. Она притянула его к себе и обняла. — Тише, тише, всё хорошо, — прошептала она, гладя его по белёсым волосам. — Я здесь, я не брошу тебя… Ни за что. Не после этого. И в этот момент Антон понял, что он, всё ещё маленький «зайчонок», не был одиноким. Он просто не знал, что у него есть «волк», который не позволит ему пропасть. И это был не Рома. Это была Катя, — отважная, белая волчица. Зеленоглазая не захотела отдавать Петрова в лапы врагу, поэтому, без лишних предисловий, предложила проводить его до дома, — всё-таки местожительства семья не поменяла, оставшись жить на окраине посёлка. Да и не торопились менять, родителям Тоши было абсолютно плевать на его благополучие, как и на своё, похоже. Катя крепко, почти до боли, но приятной, надо заметить, сжимала его ледяную руку в своей. Она не задавала вопросов, не пыталась вытянуть из него подробности, которые сейчас застряли бы в горле кровавым комком. Её молчание было громче любых слов утешения. Это было молчание-щит, молчание-обещание. Они шли по знакомой до боли просёлочной тропинке; мимо серых, унылых хибар, мимо детской площадки с заржавевшими качелями, которые скрипели на ветру, словно плакали, напоминая Антону об ужасном случае в школьном туалете под конец занятий. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял Антона вздрагивать, вжимать голову в плечи. Ему казалось, что из-за каждого угла, из-за каждого дерева на него смотрит пара карих, хищных глаз. Он чувствовал себя добычей, загнанной, но ещё не добитой.

***

      Дом Петровых встретил обоих ребят привычной гнетущей тишиной. Свет в окнах не горел, хотя сумерки уже начали сгущаться. Отец, скорее всего, ещё не вернулся с очередной попойки, а мать… вероятно, была у того самого «хахаля», где за стопкой дешёвого вина жаловалась на жизнь и неугодного сына. А четвероклассница Олечка, очевидно, вернувшаяся в пустой дом, — ей пришлось идти одной, поскольку братик был очень занят, — уже наверняка засела за уроки, состоящие пока ещё из чистописания и решения несложных задачек для начальной школы. Им не было дела. Родителям — никогда не было, особенно после вступления Антона во «взрослую» жизнь, хотя таковым он себя не считал. Отношения, тем более, такие абьюзивные, для парнишки были чем-то вроде табу, и после травмирующего опыта он моментально разуверился во взаимности. — Ты сам хоть зайдёшь в дом? Прости, я бы посидела с тобой, но мама уже наверняка обыскалась. Она ведь уже ушла домой, если ты не видел, — голос Кати вырвал его из оцепенения. Она стояла на обочине дороги, не решаясь отпустить его руку. В её зелёных глазах плескалась такая ярость на Ромку и боль за вред, который, по ощущениям, будто был причинён ей самой, что Антону стало страшно за неё. Эта ярость была направлена не только на Рому, — она была в сотни раз сильнее его собственной, — но и на саму себя, мол, она такая стервозная, вовремя не защитила бедного Тошу от мучителя и тирана. Но она и не могла… Антон сам не чувствовал ничего, кроме пустоты и липкого, всепоглощающего стыда. Беловолосый молча кивнул, пытаясь протереть линзы рукавом куртки. — Я позвоню тебе вечером, — твёрдо сказала она. — И ты мне ответишь. Вы ведь не сменили домашний телефон? Понял, Петров? Ты мне обязательно ответишь. Если нет, я приду и выломаю дверь. В гневе я страшна. Лёгкая, почти истеричная усмешка тронула губы одноклассницы, но тут же погасла. Он снова кивнул. Катя в последний раз сжала его ладонь и, развернувшись, быстрыми шагами пошла прочь, ни разу не обернувшись. Словно боялась, что если обернётся, то вернётся и уже не оставит его одного, наплевав на обеспокоенность Лилии Павловны, её матери.

***

      Дом изнутри пах пылью и старыми вещами. Антон, не раздеваясь, только разувшись и сбросив лёгкую куртку, прошёл в свою комнату на втором этаже, — даже не поинтересовавшись, как прошёл день у младшей сестрёнки, — и запер дверь на ключ. Он чувствовал себя грязным. Не просто испачканным, а осквернённым до самого нутра. Скинув одежду, он брезгливо отшвырнул её в угол, — словно это была не его собственная, а чужая, заразная шкура. Ванная. Ему нужна была ванная. Беловолосый, быстро схватив чистый, собственноручно выглаженный комплект домашней одежды, — мать снова забила на свои обязанности по дому, — направился смывать следы недавнего Ромкиного преступления, хоть их было не так много. Но всё равно отвратительно. До глубины души, до кончиков белоснежных волос. Петров чувствовал себя использованной проституткой, которой сейчас и являлась Карина, его мать, по сути. Тошм стоял под обжигающе горячими струями душа, тёр кожу мочалкой до красных полос, до ссадин. Он хотел смыть с себя чужие прикосновения, чужой запах, чужую слюну и… попытки излияния спермы. Но вода смывала только грязь с поверхности. Мерзкое, липкое чувство унижения никуда не уходило. Оно въелось под кожу, впиталось в кровь. Выйдя из ванной, Тоша посмотрел на себя в пыльное зеркало, — Карина снова не удосужилась его помыть. Бледное, измученное лицо с тёмными кругами под глазами, потускневшими либо при слабом освещении, либо после психологической и физиологической одновременно травмы. На шее, под ключицей, начинал проступать синяк — уродливое напоминание о хватке Ромы. Он дотронулся до него кончиками пальцев и отдёрнул руку, как от огня. Вернувшись в комнату и натянув чистую футболку и треники, он рухнул на кровать. Сил не было. В голове было вязко и пусто. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором тут же возник ухмыляющийся Пятифан. Его голос, его смех, его руки, тянущиеся ко рту и держащие свой половой орган… Блять. Парень мысленно выругался, ведь не позволял самому себе сквернословить. Не при Оле, сидящей в соседней комнате. Антон сжался в комок, натянул на голову одеяло. Так он и лежал, не зная, сколько прошло времени, погружённый в липкую, кошмарную дрёму.

***

      Его вырвал из этого состояния резкий звук. Дисковый телефон, стоявший на комоде в прихожей, разрывался с неистовой силой. Как разрывался он сам под натиском… кхм, неважно. Сердце пропустило удар. Катя. Она обещала ему позвонить. Уже, так быстро? Как Лилия Павловна позволила? Не помня себя, Тоша подорвался с кровати и заспешил по скрипучей лестнице вниз, к источнику звука и спасения. Оля, испуганно выглянувшая из своей комнаты, отшатнулась от пролетевшего мимо брата, тихо возмутилась, но послушно продолжила заниматься своими уроками. На звонки в их доме обычно отвечал всегда он, а не мать или, тем более, отец. Старший сын всегда был на подхвате. Но сейчас он не был «шестёркой», он был жертвой, спасающейся от хищника. Телефонный звонок стал для мальчика хуже предстоящей контрольной. Что будет, если Катя спросит о подробностях? О том, что произошло в туалете? Он не мог этого рассказать. Не мог. А если это и вовсе не Смирнова? Ну, мало ли… Папины недоброжелатели или… Он поспешно отогнал от себя эту мысль. Рука его дрожала, когда он брал трубку. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Алло? — голос парня звучал хрипло и тихо. — Тоша? Слава богу! — в трубке раздался облегчённый голосок Кати. — Я думала, ты не ответишь. Я уже собралась выходить. — Кать… — прошептал он, прислонившись к стене. — Я дома. Естественно я отвечу. — Я знаю, дурачок. Я просто хотела услышать твой голос. Как ты? Вопрос застал его врасплох. Как он? У него не было ответа. Пиздато, блять. Лучше всех. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным, но Катюха, кажется, ждала от него чего-то другого. — Я… не знаю, — честно признался он. — Мне… мне страшно. — Я понимаю, — тихо сказала Катя. — Я тоже боюсь. За тебя. Но я не позволю ему сделать это снова. Никогда. В её голосе была такая сила и решимость, что Антона это немного успокоило. Он почувствовал, что он не один, что у него есть человек, на которого можно опереться. — Катюш, — Тоша начал было говорить, но она его перебила. — Не надо ничего объяснять. Просто знай, что я на твоей стороне. Ты можешь рассказать мне всё, когда будешь готов. Или не рассказывать. Я просто хочу, чтобы ты знал, что ты не один. На другом конце провода повисло молчание, но это было совсем не то гнетущее молчание, что было с Катей по дороге домой. Это было молчание-поддержка, молчание-защита. — Спасибо, — наконец, сказал Антон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на искреннюю благодарность. — Не за что, — ответила Катя. — А теперь иди, отдохни. И поешь. Ты ведь весь день ничего не ел. Ты должен быть сильным, чтобы противостоять ему. И в этот момент Антон понял, что Катя — не просто одноклассница. Она была матерью-волчицей, воспитавшей Маугли из одноимённой книги, которая будет защищать его, зайчонка, от всех опасностей. Она была тем самым человеком, который будет рядом, даже когда весь мир будет против него. И это осознание дало ему хоть немного, но сил. Одноклассники ещё немного поговорили о школьных делах, о том, что нужно будет завтра забрать тетради одноклассников из учительской. Катя пообещала, что Рома не посмеет к нему приблизиться, потому что она будет его тенью. Она не оставит его одного. Когда Антон повесил трубку, он почувствовал, что впервые за сегодняшний день ему стало немного легче. Боль никуда не ушла, но к ней добавилось что-то новое, тёплое. Что-то, что давало надежду. Надежду на то, что это не конец. Что он ещё сможет жить, дышать, что он не будет всю жизнь прятаться от Ромы. Блондин поднялся по лестнице в свою комнату. Олечка уже легла спать, безразлично закончив домашнее задание, и дом снова погрузился в тишину. Антон улёгся в кровать и снова закрыл глаза. На этот раз перед его внутренним взором не было ухмыляющегося лица Пятифана. Были лишь тёплые, зелёные глаза Кати, полные решимости и заботы. Он почувствовал, что сможет заснуть. Сможет. И, возможно, даже увидит сны, где он больше не зайчонок, а волк, который сам себя может защитить.

***

      Утро началось непривычно рано. Свет ещё не проник в дом, но Антон уже бодрствовал. Он не спал. Просто лежал, глядя в потолок, и ждал. Ждал рассвета, ждал звонка будильника, ждал, когда наступит время встать и начать новый день, который обещал быть ещё более тяжёлым, чем предыдущий. Родители, как всегда, вернулись под утро. Пьяные, громкие, — они разрушили идиллию, и без того хрупкую. Но Антон уже не обращал на них внимания. Вчерашний день оставил в его душе такую рану, что пьяные крики родителей казались ему лёгким царапаньем. Встав с кровати, парнишка тихонько спустился на первый этаж, стараясь не разбудить Олечку. Удивительно, но он не чувствовал ни голода, ни жажды. Он просто шёл по привычной траектории: в ванную, а затем на кухню. — Тош, ты чего так рано встал? — раздался за его спиной сонный голос сестрёнки. Она стояла в дверном проёме, потирая глаза. На ней была старая, выцветшая футболка Антона, которая доставала ей до колен. — Ничего, Оль. Не спится, — ответил Петров-средний, стараясь говорить как можно мягче. — Иди, умойся и зубки почисть. Сейчас завтрак приготовлю. Оля, хоть и была ещё маленькой, уже понимала, что что-то не так. Она не задавала лишних вопросов, просто молча ушла в ванную. Антон достал из холодильника яйца и молоко. Завтрак был простым, но сытным. Омлет, пакетированный чай. Всё, что было в доме. И всё, что они могли себе позволить. Они сидели за столом в тишине. Оля ела омлет, задумчиво глядя в свою тарелку. Антон же просто ковырял еду вилкой, не в силах проглотить ни кусочка. — Тоша, что с тобой? — тихо спросила сестра. — Ты вчера был такой… грустный. И сегодня тоже. Антон вздрогнул. Он не хотел говорить. Не хотел, чтобы хоть кто-то знал. Но Олечка… Она была слишком маленькой, чтобы понять. Но слишком взрослой, чтобы не чувствовать. — Ничего, Оль, — попытался он отмахнуться. — Уроков много просто. Старшая школа. — Тош, я же вижу, — настояла девочка. — Ты же мой брат. Ты всегда мне всё рассказывал. Что случилось? Это Рома, да? Я видела его вчера в столовой. Он так на меня смотрел так… как будто хотел что-то сделать. Антон поперхнулся чаем. Брат посмотрел на Олю. Её большие, наивные глаза смотрели на него с такой тревогой, что он не смог соврать. — Оль, просто… — начал он, подбирая слова. — Тот Рома сделал мне больно. Очень. — Что он сделал? — спросила Оля, сжимая в руке свою вилку, будто десятилетняя девочка могла воткнуть её в глаз обидчику. Или могла бы?.. — Он… ударил тебя? Что-то украл? Антон отрицательно покачал головой. Он не мог сказать ей правду. Не мог, потому что Оля была ещё ребёнком. И не мог, потому что ему самому было стыдно. Стыдно за то, что он не смог защитить себя. — Он унизил меня, Оль, — наконец, признался он, зажмуриваясь от стыда. — Пятифанов сделал так, что я почувствовал себя… грязным. Оленька, — несмотря на свой юный возраст, — поняла его. Она не знала всех деталей, но поняла суть. Поняла, что этот Рома — не просто хулиган. Он был монстром. — Тоша… Мне жаль… — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то, что заставило Антона вздрогнуть. Что-то, что было сильнее его собственного страха. Ярость. Желание отомстить за брата, пусть совсем неясное и такое мимолётное. — Он ответит за это, — твёрдо сказала девочка, глядя на него своими большими, зелёными глазами, в которых горел огонь борьбы за родного брата. — Я не знаю, как, но он ответит. Он больше никогда не посмеет обидеть моего братика. Антон молча смотрел на свою младшую сестру. Он не ожидал такой реакции. Он ожидал слёз, паники, вопросов. Но не этого. Не такой ярости, не такой решимости. И в этот момент, глядя на свою маленькую, но такую сильную сестру, Антон почувствовал, что он не один. У него есть Катя. У него есть Оля. И, возможно, когда-нибудь он сможет снова почувствовать себя собой. Снова стать тем, кто он был раньше. Зайчонком. Но у него были верные подруга и сестра, а этого вполне достаточно, чтобы стать другим.

***

      Пока Борис отходил от очередной попойки, а Карина висела на телефоне с «новым любовником», общаясь с ним завуалированно, — хотя муж ничего не слышал в силу «весело проведённого вечера» в компании местных алкашей, — брат с сестрой незаметно выскочили из дома и отправились по тропинке через лес в школу, несмотря на то, что было всего полседьмого утра. По крайней мере, Оля могла бы подождать свой класс в компании любимого брата, который познакомил бы девочку со своими одноклассницами — Катей и Полиной, добрейшей души девчатами. Антон и Оля молча шли по тропинке, которая вела через тайгу, но осенью она хотя бы не выглядела так зловеще, как суровой сибирской зимой. Утренний воздух был свежим и прохладным, а солнце ещё только поднималось над деревьями, заливая лесистую местность бледно-золотыми оттенками. Вчерашняя тяжесть всё ещё висела в воздухе, но она больше не была такой давящей. Теперь Антон чувствовал себя не таким одиноким, ведь его окружали люди, которым он был небезразличен. Это осознание придавало ему сил. Оля, хотя и шла молча, крепко держала брата за руку. Она не знала всех подробностей, но инстинктивно чувствовала, что ему нужна её поддержка. Она не пыталась заговорить, а просто шла рядом, создавая незримый барьер между ним и миром, который так жестоко с ним обошёлся. Когда они вышли из осеннего леса, их встретила школа. Серые, унылые стены здания, зловеще косящегося на учеников, казались неприветливыми, но Антон знал, что внутри его ждёт милая Катя, которая, как он был уверен, не позволит больше Роме подойти к нему ни на шаг. — Тошенька, а ты меня познакомишь со своими подругами? — вдруг спросила Оля, когда ребята поднимались по ступенькам. Антон улыбнулся. — Конечно, Оль. Я познакомлю тебя с Катей и Полиной. Они добрые девчата, тебе сразу понравятся. Оля кивнула, и на её лице появилась робкая улыбка. Ей было страшно, но она знала, что с братом ей ничего не грозит. Они вошли в школу. В коридорах было ещё пусто, но в одном из кабинетов на первом этаже горел свет. Это был класс Антона. Там уже копошилась Лилия Павловна, а Петров, как и всегда, пришёл первым. Оля отпустила его руку и, — с помощью сильного, старшего брата, — взобралась на подоконник, вытащив из рюкзака блокнот со своими рисунками и пару цветных карандашей. Она знала, что ей предстоит долгий час ожидания. Но она не была одна. Антон угнездился рядом, на облезлом подоконнике, открыл свой учебник и попытался сосредоточиться. Но в голове крутилась только одна мысль: он больше не один. И он больше не боится. Он готов встретить Рому. Потому что у него есть два верных волка, готовых защитить своего зайчонка. Внезапно Петровых в коридоре окликнули подошедшие Катя и та самая брюнетка, пахнущая ежевикой, о которой Оле рассказывал брат, — Полина Морозова. Девочки, увидев четвероклассницу, — ту милашку из рассказов одноклассника, — не могли не наброситься на неё с объятиями, отчего Оля просто растворилась в них и засмеялась, как смеялась ещё в шесть лет. Затискав «милую блондиночку», обе принялись разглядывать сестрёнку своего друга. Катя, не скрывая своего восторга, отметила: — Какая ты красивая, Оленька! Совсем как наш Тоша, два блондинчика таких. А ещё у вас, Петровых, красивые глаза. — А ещё у тебя такой милый рюкзак! И пахнет, кажется, чем-то вкусным, — подхватила Полина, наклоняясь и принюхиваясь к рюкзачку девочки. Оля смутилась, но быстро пришла в себя. — Спасибо! — ответила она, окончательно разболтавшись. — Мама подарила мне его на день рождения. А в нём лежат мои уроки. А ещё я сама себе готовила ягодный морс в термосе. Ну, Антоша немного помогал… с кипячением. Он уже остыл, хотите попробовать? Антон, глядя на эту сцену, не мог сдержать улыбки. Он был счастлив, что Оля нашла общий язык с его подругами. Катя и Полина, в свою очередь, были рады познакомиться с сестрой Антона. Они видели, как он заботится о ней, и это вызывало у них ещё больше уважения к нему. — Ты, главное, не переживай, — сказала Катя, обращаясь к Оле. — Мы присмотрим за твоим братом. Никто его больше не обидит. И тебя не посмеют. Если что, беги на второй этаж, в двести четвёртый кабинет. Я там большую часть времени нахожусь. Или в учительскую, потом тебе покажу, солнышко. Оля кивнула, а затем, осмелев, спросила у девочек: — А вы знаете мультик «Подарок для самого слабого»? Антон смутился, но Катя и Полина лишь переглянулись и улыбнулись. — Мы знаем, — ответила Полина, вспоминая детство, когда дедушка знакомил её с советскими мультфильмами. — И мы готовы защитить нашего зайчонка. Оля была рада, что нашла в школе новых друзей; теперь они вчетвером сидели на подоконнике и попивали вкусный Олин морс из одной кружки от термоса, абсолютно не брезгуя передавать друг другу. Она чувствовала, что с такими защитницами её братику ничего не грозит. Она была уверена, что они не подведут.

***

      Время до уроков пролетело незаметно. Антон, Катя и Полина проводили Олю до её класса, а затем вернулись в свой, где их уже ждал звонок. Антон сидел на третьей парте второго ряда, рядом с Катей. Его взгляд блуждал по классу, но мысли были далеки от урока истории, пропущенного вчера. Лилия Павловна что-то рассказывала про отмену крепостного права, но все слова пролетали мимо. Вчерашний день, кажется, оставил в его сознании глубокий след, и Антон, сжимая в руке карандаш, пытался хоть как-то отвлечься от дурных мыслей. Он чувствовал, что Рома что-то замышляет. Что-то, что может быть ещё страшнее, чем вчера. Хотя куда уж… Внезапно Катя толкнула его локтем и протянула сложенную в несколько раз записку. Антон, не глядя, взял её. На аккуратно сложенном тетрадном листе он прочёл: «Как ты себя чувствуешь? Мы с тобой, я и Полина. Не волнуйся». Развернув записку, Петров вообще обомлел, но в хорошем смысле. Перед его глазами встал, — но не как Ромкин «подарок», — приятный взору почерк его Катеньки. «Он ничего не сможет сделать, пока мы рядом. Я… я люблю тебя, Тоша». Антон замер. Он смотрел на эти слова, и его сердце начало бешено колотиться. С одной стороны, ему было приятно, что его чувства оказались взаимными. Но с другой, ему было страшно. Страшно от того, что его теперь связывают с Ромой, и теперь Рома может навредить не только ему, но и Кате. И тут он поймал взгляд Полины. Она сидела на второй парте, перед ними, и смотрела на него своими голубыми глазами. В её взгляде было столько поддержки и понимания, что Антон почувствовал, как тревога немного отступает. Она, кажется, тоже знала. Знала про Рому, про записку, про всё. И это было удивительно. На секунду ему показалось, что он видит Ромку в дверном проёме. Но это оказалось лишь плодом его воображения. Хулиган снова опаздывал, а может даже и не собирался приходить вовсе. Однако тревога никуда не исчезла. Он знал, что Рома где-то рядом. И он знал, что он придёт за ним. В голове Антона начал складываться ответный удар, но это было лишь на словах и в мыслях. Он представлял, как подходит к Роме и говорит ему: «Ты… ты больше не посмеешь меня тронуть». Невольно представлял, как Рома испуганно отступает. Но в глубине души он знал, что это всего лишь фантазии. В реальности Антон был беспомощным зайчонком, который бежал от волка. Но теперь… теперь у него было два волка, которые готовы его защищать. И это давало ему надежду. Антон чувствовал, как с каждой секундой, проведённой на уроке, его тревога нарастает. Он не мог сосредоточиться, его мысли были заняты только одним человеком, к сожалению, — Ромой. Он не хотел его видеть, но в то же время страстно ждал его появления, чтобы наконец покончить с этим ужасным напряжением. И тут, словно по заказу, дверь в класс распахнулась, и на пороге появился Роман. Шатен был одет в спортивную куртку аж с шестого класса, — которая была ему явно мала, — а волосы его были растрёпаны; что, впрочем, не было чем-то необычным. Вся его поза выражала пренебрежение к правилам и окружающим. Лилия Павловна, увидев нерадивого ученика, тут же нахмурилась. — Пятифанов, ты где был? — спросила учительница, сложив руки на груди. — Неделю пропустил, на уроки опаздываешь! Ты думаешь, тут тебе цирк? Рома лишь пожал плечами, проигнорировав её слова. Он оглядел класс и тут же поймал взгляд Антона. В его карих глазах не было ни злости, ни радости, ни даже намёка на раскаяние. В них было что-то гораздо хуже — безумие, хищная решимость. Рома ухмыльнулся, и его взгляд скользнул по Кате и Полине, которые, словно защитницы, сидели вблизи Антона. Этот взгляд был как удар под дых. Антон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Мерзкое послевкусие. Он знал, что этот взгляд означал только одно — Рома не собирался останавливаться. Он будет преследовать его до самого конца, пока не получит то, что хочет. Шатен хмуро поплёлся за последнюю парту, где всегда сидел с бурятёнком Бяшей, и тот, неожиданно презрительно для товарища, фыркнул и картаво промямлил: — Ну и чё, ловелас, какую шлюшку опять подцепил? Не беловолосую с зелёными глазами часом, на? А то девки с класса уже шушукались с самого утра, на, что ты педиком заделался… Как же быстро разлетаются слухи в девятом классе… Быстрее, чем когда-либо в шестом, когда Тоша только переехал… Рома остановился, как вкопанный, и его взгляд, полный безумия, тут же переключился с Антона на Бяшу. Бурятёнок, не заметив перемены в настроении друга, продолжил: — Да ладно, ты чё? Я слышал, что ты в школьном туалете кого-то подловил, на. А потом тебя и вовсе не было, на. Ты чё, совсем ебанулся, Ромыч? Вся школьная репутация Пятифанова, строившаяся на насилии и устрашении малолеток, казалось, пошатнулась. И теперь, как и вчера, Рома чувствовал себя загнанным в угол, но на этот раз — не из-за зайчонка, а из-за своего единственного друга. Но и его Рома не мог ударить, потому что Бяша был единственным, кто всегда был рядом. Единственным, кому Рома мог доверять. И теперь этот человек… этот подлый бурят… Глаза Романа затуманились, а зрачки сузились. Он молча развернулся и вышел из класса, громко хлопнув дверью. Он не мог ответить Бяше. Не мог, потому что его мир, казалось, рухнул. Вчерашнее «веселье» теперь казалось ему пустым и бессмысленным. Он не получил того, что хотел. И теперь его ещё и унизили. Прилюдно. — Ты чё наделал, на? — прошептал Бяша, глядя на опечаленного Петрова впереди. — Ты чё, совсем отморозился, на? Класс затих. Все смотрели на Бяшу, который, кажется, сам не ожидал такой реакции, хотя и пытался говорить еле слышно, только для Пятифана. Катя, Полина и Антон переглянулись, и на их лицах появилось облегчение. Ещё один переметнулся на их сторону; с Игорем у них будет больше преимуществ, независимо от Ромкиного влияния на него. Пристыженный Роман ушёл, не желая включаться в учебный процесс. И, кажется, он больше не вернётся. По крайней мере, сегодня. — И что это было? — прошептала Катя Антону, не стесняясь матери; она бы всегда поддержала любимую ученицу и дочь. — Я… я не знаю, — ответил он. — Но, кажется, он получил по заслугам. От бывшего лучшего друга. Антон посмотрел на Катю, и на его губах появилась лёгкая улыбка. Впервые за долгое время он почувствовал себя… свободным. Урок был сорван, но Лилия Павловна, превозмогая желание наставить всему классу неудов, всё же взяла контроль в свои руки, немного отругав Игоря Будаева, который разбушевался не на шутку, но тут же притих, поймав злобный взгляд учительницы. Полина вернулась к учебнику, бубня под нос; Антон, чтобы успокоиться, начал рисовать в блокноте, — как потом было ясно по очертаниям наброска портрета, — Катю, а девушка просто наблюдала за ним, уверенно держащим карандаш. Такую бы уверенность, да Ромке в уши… В классе установилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием страниц и тихим шёпотом Лилии Павловны, которая пыталась продолжить урок. Но мысли учеников были далеко от истории. Они были заняты последними событиями, которые так сильно повлияли на их одноклассников. Антон, сосредоточившись на рисунке, почувствовал себя немного лучше. Он рисовал Катю, и это помогало ему отвлечься от дурных мыслей. Он чувствовал, что его рука, которая так сильно дрожала ещё несколько минут назад, теперь была твёрдой и уверенной. — Красиво, — прошептала Катя, глядя на рисунок. — Ты очень талантлив. Петров смутился, но не прекратил рисовать. Он знал, что Катя искренне восхищается его талантом. И это было приятно. В этот момент Полина, которая сидела перед ними, обернулась и улыбнулась Антону. — Ну, вот, видишь, — сказала она. — А ты переживал. Антон улыбнулся в ответ. Он знал, что они его не бросят. Никогда. И это было самое главное. А за окном, словно вторя их настроению, выглянуло солнце, пробившееся сквозь тучи. Наступил новый день. И, кажется, он был не таким уж и плохим.

***

      После звонка все трое, Антон, Катя и Полина, направились в другой кабинет — на урок ОБЖ, который вёл суматошный, но весёлый, дедуля — Пал Иваныч. Коридор был полон шума, гомона и суеты. Антон почувствовал, что ему нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями. Он не хотел идти на урок, пока не разберётся с Ромой. — Девчат, вы идите, — предупредил парень, отставая от них на несколько шагов. — Я вас догоню. Мне нужно кое-что сделать. Катя и Полина остановились и посмотрели на него с тревогой. — Ты куда? — спросила Катя. — Мне нужно найти Рому, — твёрдо ответил Антон. — Что?! — в один голос воскликнули девочки. — Антон, ты с ума сошёл? — добавила Морозова по-матерински. — Он тебя… он тебе опять что-нибудь сделает. — Не сделает, — сказал Антон. — Он не посмеет. В этот раз я не дам ему. Не даст… В обоих смыслах этого слова. А как вы хотели? Долбоёбам нужно давать отпор. Одноклассницы, глядя на решимость в его изумрудных глазах, поняли, что пытаться отговорить его бесполезно. Они лишь молча кивнули, и Катя прошептала: — Будь осторожен, зайчонок. Мы будем ждать тебя в классе. Антон улыбнулся и, развернувшись, пошёл в противоположном направлении. Он шёл по коридору, высматривая Рому. Он чувствовал, как страх, который терзал его всё это время, сменяется чем-то новым — решимостью. Он больше не хотел быть жертвой. Он больше не хотел прятаться. Он хотел посмотреть в глаза своему мучителю и сказать ему, что он не сломлен. Он нашёл Рому в школьном туалете. Тот стоял у раковины, опустив голову, и плескал на лицо холодной водой. Рядом с ним не было никого. Он был один. Антон, собрав всю свою волю в кулак, подошёл к нему. Он остановился в нескольких шагах от Ромы и, сделав глубокий вдох, сказал: — Рома, нам нужно поговорить. Шатен медленно поднял голову, и его взгляд, полный презрения, встретился с взглядом Антона. Он ухмыльнулся. — О, заяц, ты решил поиграть в смелого? — ехидно проговорил шатен. — Думал, я убежал? Нет, я просто ждал тебя. Антон, сжав кулаки, проигнорировал его слова. — Что ты хочешь? — спросил он, пытаясь сохранить спокойствие. — Что тебе нужно от меня? Хулиган, не спеша, подошёл к нему. Он был выше, сильнее, и Антон чувствовал, как его сердце начинает колотиться в груди, точно как в минувший день, когда эта падаль сломала ему всю его жизнь и благородство. Но он не отступил. — Чего я хочу? — Рома усмехнулся. — Я хочу, чтобы ты понял. Мы с тобой похожи, Тош. Оба — изгои. Ты — из-за своих книжек, я — из-за своего… прошлого. Трудного детства, скажем. Но я хотя бы не боюсь. Я беру то, что мне нужно. И я могу научить тебя. Могу показать, как это — быть сильным. Как это — брать, а не просить. Ромка положил руку на плечо Антона. Антон вздрогнул, но был непоколебим. Он смотрел в глаза Ромы, и в них он видел не силу, а пустоту. Пустоту, которую Рома пытался заполнить насилием над более слабыми. — Ты думаешь, твои подружки будут вечно рядом? — Рома наклонился к нему, его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Они уйдут, как уходят все в этом ёбанном мире, а ты останешься один. Как и всегда. Но я… я не уйду. Я всегда буду рядом. Мы можем стать… друзьями. Если ты, конечно, согласишься. Антон понял, что Пятифанов не просто запугивает его. Он пытается его сломать. Пытается заставить его принять его сторону, его мораль, его правила. — Нет, — твёрдо сказал Антон. — Мы не похожи. Ты просто больной ублюдок, вот ты кто. Это тебе нужно принимать таблетки, и посильнее, чем мои, хотя они уже вряд ли тебе помогут. Разве что димедрол внутривенно… да и то в дурке. И я никогда не буду таким, как ты. Никогда. И знаешь, Пятифанов, что я тебе на это отвечу? Мы оба знаем… Пошёл ты нахуй. Шатен не ожидал такого тонкого подъёба в свою сторону, зная, что только он — авторитет всея школы. Какая-то шваль его сейчас заткнула? Так просто, без применения насилия и жалоб старшим? Но однако не посмел скандалить; видимо, душевный упрёк больнее грубой физической силы. — Взаимно, Тох, — процедил он, чувствуя, что задето его самолюбие. — Но помни, зайчата всегда становятся добычей. Когда-нибудь… кара тебя настигнет. «Тебя, мудила конченная», — пронеслось в голове Тоши, но он был выше каких-то там невзначай обронённых выражений. Рома ушёл, оставив Антона одного в туалете. Он стоял, дрожа от ярости, и понимал, что эта гнида не изменится. И что их война только началась. Но теперь Антон был готов к ней. Готов к тому, чтобы стать волком. И у него было два верных друга, которые помогут ему в этом. Но Роман, вместо того чтобы уйти, обернулся, словно прочитал мысли Антошки. Его глаза, прежде полные презрения, теперь светились чем-то новым — растерянностью и неуверенностью, хотя он изо всех сил старался скрыть эти чувства. Антон заметил это, и на его лице появилась едва заметная, но торжествующая улыбка. — Знаешь, Ром, — сказал блондин, его голос был тихим, но прозвучал в пустом туалете, как раскат грома. — Ты сказал, что мы оба изгои. И в чём-то ты прав. Но разница между нами в том, что ты одинок по своей воле. А я… я не один. У меня есть друзья и моя семья. И они меня не предадут, как ты, Рома. Они мне помогут, если что-то случится. А ты… ты один. И ты всегда будешь один. До конца своих ёбанных дней. Кареглазый молча слушал, и с каждым словом Антона его уверенность таяла, как снег на солнце. Он хотел ответить, хотел возразить, но слова застревали в горле. Впервые в жизни он почувствовал, что не знает, что сказать. Петров, видя, что одноклассник проигрывает, сделал последний шаг. Он протянул руку к Роме и сказал: — И я… я тебя прощаю, не желая с этого самого дня иметь с тобой ничего общего. Потому что ты одинок. И я понимаю, что ты не хотел причинить мне боль. Ты просто… не знал, как получить любовь. Но это не выход — ебать первого встречного в тайне от всех. Ты полный дегенерат, раз так думаешь. Рома, ошеломлённый, смотрел на руку Антона, потом в его глаза. В них не было ни жалости, ни презрения. Только… понимание. И что-то ещё, что-то, что Рома не мог понять. Рома не мог принять прощение Антона, ведь оно означало бы, что он был неправ. А быть неправым для него было равносильно смерти. Поэтому он молча отвернулся и быстро вышел из туалета. Антон остался один, и только теперь, когда всё закончилось, он позволил себе расслабиться. Он сделал глубокий вдох, а потом выдохнул, и вместе с этим выдохом из него вышел весь страх. Он почувствовал, как сердце перестало колотиться в бешеном ритме, а руки, которые дрожали от напряжения, наконец успокоились. Антон улыбнулся. Он сделал это. Он посмотрел в глаза своему мучителю и вышел победителем. Он больше не был жертвой. Теперь он был готов стать волком, чтобы защитить себя и своих друзей. И в этот момент он услышал шаги. Он обернулся и увидел Катю и Полину. Они стояли в дверях туалета, и в их глазах было столько тревоги и беспокойства. — Тошик, ты в порядке? — спросила Катя, её голос дрожал. Антон подошёл к ним и обнял обеих. — Всё в порядке, девчат, — сказал он, победно улыбаясь. — Всё в полном порядке. И в этот момент он понял, что не один. Что у него есть друзья, которые его любят и всегда будут рядом. И это было всё, что ему нужно.