Голубые бабочки

Комната была обклеена голубым. Светло-голубым, лазурным. Можно было называть как хочется. Только вот легче от этого не становилось. Этот цвет напоминал о стольких вещах. Об океане, о ясном небе в теплый день. Было красиво. И все же смотреть на него было больно. Юджи не вешал новые обои в своей комнате. Не вешал новых постеров. Даже старых, которые он повесил, когда только въехал, уже не было видно. Все перекрывала голубая стена. Она закрывала и потолок, и люстру, которая была там. Они перекрывали окна, словно желая сами себя задушить от нехватки кислорода. И только подойдя ближе можно было понять, что стена шевелится. Рябит, порхает. Похоже на галлюцинацию. Стоит только пару раз поморгать и все проходит. Только не для Юджи. Юджи их всегда видел. Куда бы ни посмотрел и сколько бы ни смотрел. Для него эта стена всегда была живая. Бабочки. Чертовы бабочки. Оказалось, что даже что-то настолько красивое и необычное, могло ассоциироваться с болью. Болью не только физической, которую он испытывал, когда эти бабочки покидали его легкие с приступами кашля, но и эмоциональной. Было страшно. За последний месяц из его легких вышло столько бабочек, что просто в комнате уже не помещались. А улетать они не хотели. По крайней мере, когда появлялись уже в комнате. Словно они думали, что кроме этих четырех стен, потолка и пола больше ничего нет. У Юджи уже болели глаза от постоянного голубого цвета в комнате. Они напоминали ему о его учителе Сатору Годжо. О человеке, который дал ему шанс на жизнь, который защищал его. Человек, цвет глаз которого был в тон бабочек на стенах. Человек, в котором Юджи нравилось все, глаза, улыбка, смех, запах. Человек, любовь к которому стала его проклятием. Юджи просто влюбился по самые уши. Любимый цвет стал ненавистным, от которого хотелось спрятаться, убежать. Скрыться под одеялом, как от монстра под кроватью. И это нельзя было сравнить с красным цветом, который всем напоминает кровь. Розовый напоминает Барби, черный темноту и так далее. Нет. Тут дело было даже не столько в самом цвете, сколько в чувствах, которые были с ним связаны. Стоило ему увидеть светло-голубое небо или рекламу на этом фоне, как Юджи сразу же вспоминал глаза учителя. А затем собственное проклятие. Сначала все начиналось довольно невинно. Конечно, насколько это возможно. Просто уважение и восхищение переросли в симпатию, а там уже каким-то образом член Юджи стоял по стойке смирно после нескольких мыслей о Сатору ранним утром. Но чем дальше шло, тем хуже становилось. Любовь переросла в нечто большее, что нельзя было описать словами. Подходящего термина не было. Это не было одержимостью, ведь Юджи понимал, что ни к чему хорошему это не приведет. Он не сталкерил своего учителя и не выпытывал с кем и где он был. Он понимал, что это не его дело. Когда он выкашлял первую бабочку, корчась на полу от боли, в слезах и сплевывая кровь, он не совсем понял, что происходит. Юджи был уверен, что все это просто кошмар, и он вот-вот проснется. В поту, дрожа от холода осеннего ветра. Но он не просыпался, а бабочка тем временем шевельнула крыльями, стряхивая капельки крови и стала порхать по комнате, пока не уместилась в уголке под потолком. Конечно, Юджи не оставил все как есть, ему стало интересно. Не каждый день ты плюешься кровью, пока из тебя вылезает бабочка. Он стал искать информацию. Ему надо было выяснить, что это и что с этим делать. Идти к их медику Секо было не вариантом. Ему казалось, что женщина все поймет, когда увидит цвет бабочек. А он не хотел, чтобы Сатору знал. Он не мог объяснить это даже себе. Ведь если бы он признался ему могло бы стать легче, разве нет? Выплеснуть все эти чувства наружу и оставить позади, это могло бы сработать. Оказалось, что нет. Батохаки. Так называлось его проклятие. Чем-то похоже на ханахаки, только вместо цветов он кашлял бабочками. И то, и другое относили больше к вымышленным болезням, которым не было реальных доказательств. Однако обе были излечимы. Надо было только чтобы человек, из-за которого ты страдаешь, тоже тебя любил. Юджи пролежал всю ночь, думая о своем положении. Он понимал, что признаться было не выходом. Мало того, что это бы его не излечило, так еще и отношения с Сатору могли ухудшиться. У него не было выхода, только страдать и в конце концов умереть. А может все не так уж и страшно? Это ведь всего одна бабочка, что в этом такого, верно? Все еще можно было исправить. Можно было перестать думать о Сатору и постараться забыть о чувствах. К тому же, может быть больше этого не произойдет и все вернется в норму. Но он ошибался. Первые несколько недель все и правда было хорошо. Не было бабочек, не было кашля. Он спокойно встретил Рождество и Новый Год. И только ближе к весне, в конце февраля, из его легких вышло еще несколько бабочек. Они выходили по одной, что в какой-то мере было хорошо. Но приступы кашля были все хуже и хуже. Крови было все больше, а говорить после такого было все труднее. Постепенно его обои затмили новые, живые. Затем пришел его восемнадцатый день рождения и Юджи пришла в голову идея. Может быть не самая умная, но кто знает, может быть немного эффективная. В любом случае ему уже нечего было терять. Любовь для него стала болезнью. Она не давала больше сил, не заставляла думать, что горы по колено и он все сможет, если будет продолжать двигаться вперед. Любовь убивала его медленно, мучительно. Заставляя его корчиться от боли, кусать до крови губы, чтобы Мегуми или Нобара не услышали его. Не давала нормально дышать, забирая все его силы, не оставляя ничего. Поэтому он купил пачку сигарет. Ему хотелось хоть как-то умертвить этих чертовых бабочек в своих легких. К тому же, он все равно скорее всего умрет и умрет довольно скоро, ведь болезнь началась давно и стала прогрессировать с невероятной скоростью. Курил он на крыше, ночью, когда все уже спали. Он не стыдился того, что курил. Ему уже было все равно. Для него было главным, чтобы бабочки ему больше не досаждали. Ему хотелось покоя и хотя бы одной ночи, где ему бы не пришлось кричать в подушку от невыносимой боли в груди. Но можно будет сказать, что он умер красиво. В мире наверняка мало тех, кто мог бы похвастаться, что умер из-за большой любви и бабочек в легких. Хотя… Можно ли этим хвастаться? Курение придавала ночам некую красоту и Юджи хотелось задержаться в этих моментах подольше. Где не было боли, криков, крови и чертовых бабочек. В этих ночах были звезды, луна, тишина и покой. Юджи старался не думать о будущем. Он понимал, что ему осталось немного. Часы тикали, бабочек становилось все больше, сигаретный дым их не убивал, но ночные выходы на крышу с пачкой сигарет стали ритуалом, который Юджи не хотел убирать из своей рутины. А случайные объятия и прикосновения от Сатору уже не спасали ситуацию. Поначалу ему казалось, что этого ему будет хватать. Да, это немного. Да, хотелось большего. Намного большего. Но если выбирать между мало и совсем ничем, он выбрал бы мало. И возможно в этом и была его ошибка. Чем дальше все шло, тем хуже становилось. Кашель не проходил, бабочки заполнили все стены и перешли на потолок. Он больше не мог приглашать своих друзей в свою комнату, чтобы посмотреть фильм или поиграть в приставку. Он все больше был в гостиной. Готовя или просто смотря телевизор, какую-нибудь треш-программу, лишь бы отвлечься от боли и перестать видеть этих проклятых бабочек. Иногда Мегуми или Нобара замечали изменения в его поведении и спрашивали об этом, но Юджи только отмахивался. Ему не хотелось никого беспокоить. Ему бы все равно никто бы не помог. Не потому, что не хотят, а потому что просто не смогут. Так что он держал все в себе. Молчал, когда болела грудь и было трудно дышать. Уходил из комнаты, когда накатывал приступ кашля. В одиночку было страшно, в этом нельзя было усомниться. Но и обратиться он ни к кому не мог. Оставалось только смотреть на своего учителя, восхищаться его силой и красотой. Придумывать, какого бы было, будь они вместе. Представлять вкус его губ и запах после долгой миссии. Дрочить по утрам, чтобы хоть как-то успокоиться. Плакать в подушку и злиться на мир за несправедливость. Сатору сразу приглянулся к Юджи. Красивый, сильный подросток с непоколебимым характером и силой воли. Мальчик, который мог с легкостью подавить Сукуну и не боялся смерти. Юджи был лучиком света, золотистым ретривером, которого хотелось гладить по головке и угощать сладостями за хорошую работу. Хотелось прижать его к себе, поцеловать в лоб и шептать всякие глупости, что все будет хорошо. Потому что пусть Юджи и вел себя, словно он не боялся смерти и принял свою участь, в его глазах можно было прочитать правду. Ему было страшно, ведь так молод. Ему было страшно, ведь он столько еще не сделал. Да, наверно влюбиться в своего ученика на двенадцать лет младше было не просто глупо, а даже опасно. Преступно. Но Сатору не собирался действовать. Пока что. Он все же не растлитель малолетних. Ему просто надо было подождать до его восемнадцатилетия, чтобы хоть что-то попробовать. Это при условии, если Юджи тоже к нему что-то чувствует. Так он и оказался здесь. На крыше в полночь. Луна была полной, на небе не было ни облачка. Красивая, спокойная ночь, без миссий и проклятий. Такое случалось довольно редко и упускать возможность насладиться ею было бы глупо. Однако в нос ударил запах сигарет. На другом конце крыши сидел Юджи и тоже смотрел на звезды. И курил. Сизый дым выходил из его носа и рта одновременно. За мгновение Сатору понял, что курит Юджи довольно давно. Только вот никто этого не заметил. Как ему удалось скрывать это так долго? И что стало причиной? — Не думал тебя здесь встретить. — Сатору сел рядом с Юджи, не комментируя его сигарету. Юджи не дернулся, когда Сатору подсел к нему. Сукуна в его голове стал делать шуточки про него и Сатору, что стало ясно это неспроста. Ну еще он шаги услышал. — Обычно я тут в одиночку. Сатору заметил, что Юджи не посмотрел даже на него. Не одарил своей глуповатой, широкой, но такой заразительной улыбкой. Что-то в Юджи было не то, словно в нем что-то сломалось. Сломалось давно, но никто даже не подумал попробовать починить. Хотелось дать себе подзатыльник. Как можно было любить человека так сильно, но при этом не замечать, что с ним что-то не так. Сатору мог видеть, что Юджи страшно. Видел это в его глазах. Но он не смог разглядеть, что за улыбкой и смехом Юджи скрывал боль, которую он заметил только сейчас, под покровом ночи. Может он еще сможет что-то сделать? — Не знал, что ты куришь. — Никто не знал. — Юджи дернул плечами. — Просто захотелось попробовать и затянуло. Сатору кивнул, пусть и понимал, что часть из этого скорее всего ложь. Но сейчас было главным не давить, а попробовать дать Юджи понять, что ему можно доверять. — Почему ты не в кровати? Не можешь уснуть? — На луну хотелось посмотреть. И сегодня обещали звездопад. Может удастся загадать желание. Сатору улыбнулся. Когда-то он тоже считал, что желания загаданные таким образом сбываются. Однако в голосе Юджи можно было услышать нотки грусти. Казалось, что он уже сдался. — Что за желание? — Да так. — Юджи дернул плечами снова. Юджи понимал, что он может сказать все как есть, но как отреагирует Сатору? Что, если все только рухнет и станет хуже? С другой стороны, что ему теперь терять? Последний приступ не проходил шесть часов, из него вышла целая куча бабочек. Есть вероятность, что он помрет уже очень скоро. — Расскажешь? Если хочешь, конечно. — Могу я кое в чем признаться? — Юджи потушил сигарету в пепельнице и мельком посмотрел на Сатору. — Конечно. Юджи вдохнул и выдохнул. Он понимал, что шел на риск и понимал последствия. Но он устал все держать в себе. Было больно. Хотелось выпустить это все и будь что будет. — Я влюблен в вас. Довольно давно. — Юджи достал еще одну сигарету и зажег ее, вдыхая сизый дым. — И видимо из-за того, что эта любовь переросла в нечто большее, я заболел батохаки, поэтому и стал курить. Но я просто не могу держать это все в себе. Больше не могу. Я устал. Мне страшно. Сатору вдруг понял, какой он был дурак. Все это время ему казалось, что Юджи просто боится своей будущей казни. Боится Сукуны внутри себя. Но все это время он боялся совершенно другого. Он боялся признаться в своих чувствах, боялся отвержения и закупорил все в себе, причинив себе еще больший вред. Он боялся непросто смерти. Он боялся умереть отверженным. — Юджи, — начал Сатору, но тот его прервал. — Да, я знаю, это глупо. Влюбиться в человека на двенадцать лет старше и понимаю, что мне вряд ли что светит. Но из-за этой болезни, я просто не мог больше сдерживаться. Если я умру в любом случае, я хочу, выпустить это все. Сатору вдруг схватил сигарету, у Юджи в руках, и выкинул ее нахрен, притягивая его ближе для быстрого поцелуя. Он понимал, что Юджи не опытен и пихать свой язык ему в рот сразу было бы по крайней мере невежливо. Это было просто прикосновение губ, прежде чем отстраниться и посмотреть ему в глаза. — Я тоже, — Сатору выдохнул с облегчением. — Я тоже влюблен в тебя. Я люблю тебя больше, чем ты думаешь. И мне жаль, что я не заметил этого раньше. Что не смог помочь. Скажи, как я могу исправить все? Юджи чувствовал, как его щеки покраснели, как сердце забилось чаще. Ему все еще было страшно, но какая-то другая часть была счастлива. — Учитель? — только и смог выдавить Юджи. Ему все еще не верилось, что Сатору мог чувствовать то же самое. Ему казалось это просто невозможно. Но вот, теперь Сатору сидит перед ним, только что поцеловал его. Пусть это и было просто прикосновение губ. Но как же это было приятно. — Правда? — спросил он тихо. Ему нужно было подтверждение. — Да, глупый. — Сатору поцеловал парня в лоб. — Люблю тебя. Сильно. — Я… Я никогда не думал, что это взаимно. — бормотал Юджи. — Мне казалось это просто невозможно. — Теперь давай разберемся с твоим положением. Что за батохаки? Я раньше о таком не слышал. И Юджи рассказал. Рассказал все. Рассказал про первый раз, когда мастурбировал, думая о нем. Рассказал про первый раз, когда из его горла вылезла бабочка. Про стены в его комнате и боли по ночам. Про первые сигареты и слезы на этой крыше, понимая, что ему уже ничего не исправить. Сатору слушал. Слушал внимательно. Обнял его за плечи и притянул к себе, молча даря ему поддержку, которой ему так не хватало все эти месяцы. Старался подарить тепло и хоть как-то помочь с тем грузом, что Юджи чувствовал на своих плечах, понимая, что больше, чем просто обнять и слушать, он сделать не может, как бы его это ни убивало. К концу своего рассказа Юджи откровенно плакал. Плакал от боли, страха, облегчения. Столько эмоций бурлило внутри него, что ему становилось даже трудно дышать. — Мы что-нибудь придумаем, малыш. — заверил его Сатору, невольно используя прозвище. — Мы все исправим. Я буду рядом. Спросим у Секо, может она сможет помочь. Мы найдем выход. Юджи просто кивнул, пряча свое лицо в груди Сатору. Горло болело, дышать было трудно. Ноги и руки больше не слушались и хотелось только спать. Не хотелось думать о том, что будет теперь. Теперь, когда его чувства не только открыто лежат на столе, но и отвечены взаимностью. У него было слишком много вопросов и волнений. Страхов, переживаний. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то дал ему ответ. Но он получил только поддержку Сатору, его мягкий голос, приятный запах и поцелуи в макушку. И на данный момент этого было достаточно. Только спустя пару дней к нему пришел ответ. Когда у него снова случился приступ. Долгий, болезненный. В этот раз, как и в предыдущие Юджи лежал один на полу, харкал кровью и надеялся, что все это скоро кончится. Когда кашель прекратился, он сразу же пошел в ванную, чтобы умыться. На бабочку смотреть даже не хотелось. Он понимал, что скоро она присоединиться к тем, что на стене. Однако когда он вернулся, в комнате что-то изменилось. А на полу лежала мертвая бабочка.