Судьба пишется кровью.

***

Один умный человек говорил, что судьба плетётся из незримых нитей, сплетая случайности в закономерности, а мимолётные выборы в неотвратимые последствия. Каждый шаг, каждое дыхание, каждая мысль — всё это капли в бездонном океане предначертанного. И всё же, где-то между жёсткими линиями рока остаются просветы — узкие, едва уловимые, где ещё теплится свобода. Чуя назвал бы это волей. Кое-кто другой — иллюзией. Сколько бы эта проклятая, как выжженная печать, скумбрия не промывала ему мозги депрессивными монологами — Накахара ему не верил. Ведь, когда звёзды зажигаются над горизонтом, а ветер истории врывается в раскрытые окна, даже самый малый поступок может стать началом бури. Или её концом. Дазай, ставший самой неоднозначной, но точно родной персоной в его жизни, казался одновременно самым умным человеком и пустым глупцом. Его мысль о предначертанности судьбы — это тихий шёпот страха, удобная ложь для тех, кто не решается взять тяжёлый молот собственной воли и выковать свою жизнь заново. Как легко сказать, что всё уже решено свыше, что пути прописаны в неких звездах или воля Богов направляет всех, будто марионеток. Но разве это не отговорка? Разве не прячется за этим вера в то, что ответственность можно переложить на плечи неведомого рока, а самому остаться чистым, невиновным в своих грехах? Люди цепляются за идею судьбы, как за спасительную соломинку, потому что иначе придётся признать: каждый шаг, каждое бездействие, каждая трусость или отвага — это их собственный выбор. Нет никакого предначертания. Есть только ты: твоё решение, твой страх, твои попытки и поражения. И если сегодняшний день кажется тусклым, если будущее выглядит как туннель без выхода, то это не потому, что так «предназначено», а потому, что, добровольно или по неведению, вы сложили его из камней своих сомнений и лени. Но камни можно разбить. Дорогу можно проложить заново. Вера в судьбу — это цепь, которую он надевает на себя сам, убеждая себя, что она была там всегда. Но цепи рвутся, когда в них перестают верить. Всю свою короткую жизнь, Накахару учили всегда: смилуйся перед судьбой и терпи. Плыви по течению и затыкай злобу в собственном сердце, перекладывая свои неудачи на тяжёлый жизненный путь. Подобная идеология не прошла бесследно сквозь наивный разум парня, ведь Агнцы, его дражайшие друзья твердили, как один: всех их трудности это просто чёрная полоса в жизни и её нужно пережить. Просто перетерпеть. Ведь нет ничего такого, чего нельзя переплыть. И Чуя вторил им. Абсолютно всегда, даже, когда он, ища снисхождения, в свои невинные четырнадцать лет, молился всем Богам и демонам на свете, дабы хоть раз узреть существование снов или хотя бы кошмаров. Молился про незнакомых родителей, чтобы вспомнить своё прошлое. Много чего. Хоть на секунду почувствовать, запомнить навсегда и хвастаться, чувствовать себя нормальным, живым. Но его никогда не слушали, словно насмехались и никогда, никогда в его жизни не давали это увидеть. Ширасэ крутил пальцем у виска, а Юан заливисто хохотала, щёлкая его по лбу. Чуя не был бы Чуей, если оказался послушной овечкой. Нет, он был борцом за собственную независимость, свободу и судьбу. Кивая под нравоучения его друзей, он молча сохранял в себе тихую надежду изменить свою жизнь в лучшую сторону. Сдать экзамен, поступить в университет и жить нормальной жизнью без крови, драк и страха. Судьба, видимо, решила иначе. С последствиями своих выборов, Накахара сталкивался часто, ведь был неким Главой банды-сироток без жилья и помощи от взрослых. Не сказать бы, что ему нравилось своё положение, но смертоносная способность, что текла в его крови, решила всё за него. Возможно, здесь были преимущества, но Чуя, сейчас, возвращаясь на многие годы назад, вспоминая это время, уверен, что на должность командира он зря согласился. Ведь именно это стало самой ужасной шуткой, которую ему подготовила неукротимая судьба. Когда он первый раз встретил мафиози на своей территории, его детский мозг странно выкинул это из головы, будто так и должно было быть. Во второй раз, Чуя повстречал великого и гениального Демонического Вундеркинда, который оказался обычным мальчиком, ровесником, с завышенным самомнением и ужасно колким на слова языком. Рыжеволосый невзлюбил его: эта забинтованная стерва не умела фильтровать свой говор, с каждым разом повышая градус своих чёрных шуток всё больше и больше. Хитрый, гадкий, с греховной улыбкой и полными кровью глазами, в которые можно было провалиться и утонуть. Парень специально не смотрел в чужое лицо, ибо оторваться после было сложно. Дальше в воспоминаниях всё очень смутно. Чуя знает, что его прошлое это тьма. Он чувствует её холодное дыхание на затылке, слышит шёпот в редкие минуты тишины, но когда пытается схватить эти обрывки, они рассыпаются, как песок между пальцев. Не потому, что память предательница — а потому, что некоторые вещи слишком тяжелы, чтобы существовать в целостной форме. Детство не исчезло. Оно кристаллизовалось в нём, как чужеродный минерал, острый и тяжёлый, но невидимый глазу. Он ощущал его вес, но не мог разглядеть граней, ибо чем сильнее он пытался вспомнить, тем глубже проваливался в туман, где формы лишались очертаний, а чувства — имен. Быть может, забвение и есть последняя милость ума, отсекающего невыносимое, оставляя лишь смутный отзвук, дрожь в пальцах, внезапный холод в груди. Но почему-то такая жалость в груди?.. Неужели он поступил не так? Его руки окроплены кровью навсегда и ничто больше не очистит их. Смерть Артура Рембо и его слова, первое чувство предательства, как специфический привкус металла во рту и с ужасной болью в боку, опоясанной крысиным ядом. Ширасэ был оригинален — Чуя ненавидел крыс всей своей душой. Но презирать его он не мог, потому что знал о собственной вине. Кто бы простил его? Отвертелся от них, как от назойливых мух, не пересилив собственный интерес и жажду к защите. Да, парень был вынужден, ведь его предупредили о скорой казни Агнцев, если всё пойдёт не по плану Портовой мафии, но.. он мог найти выход, если бы хотел.. наверное. И вот он, на коленях перед Боссом, произносивший клятву верности проклятому Порту. Предначертано ли это было судьбой, когда этот же, мразотный Дазай, пришёл к нему на помощь по приказу Босса, и Чуя, не отпрянувший от предательства, согласился склонить голову в подчинении Портовой мафии? Как последний, мокрый от дождя щенок, полез в первое попавшееся место. Судьба ли? Или гениальный план Мори-сана? И что теперь, веря словам Осаму, то Мори теперь является судьбой Накахары..? Вздор. Просто смешно. Дазай слабак. Он не имеет право винить его. Чуя, когда-то мечтавший о счастливой, нормальной жизни, стал головорезом в криминальном мире. Стал убийцей, забыл про мораль и собственную судьбу, пока ему промывали мозги. Босс, Ане-сан, Дазай — все твердили одно и тоже. «Двойной Чёрный», великий дуэт, которого страшится весь криминальный мир до сих пор. Даже через четыре года. Выдыхая сизый дым, Чуя хрипло усмехнулся, будто насмешкой пытался заглушить тот беззвучный всхлип, что рвался из самой глубины его души. Ода Сакуноске был единственным человеком, который не пытался исправить Чую. Он был человеком с большой буквы — редким, светлым, настоящим. Единственным, кто когда-либо по-настоящему понимал Накахару. Его взгляды на мир, мягкий характер, тонкие черты лица и тёплый, ясный взгляд — всё в нём говорило само за себя. И Чуя, сам того не заметив, начал восхищаться им с той искренностью, с какой не восхищался никем и никогда. Он уважал его, любил, держался за него, как за последнюю опору в шатком мире. Дазай же не любил его. Возможно, из-за ревности к тому, что его напарник с искрами в глазах бежал на встречу к любимому «Одасаку», вместо того, чтобы провести время с ним. День, когда Ода подобрал окровавленного и умирающего Чую на крыльце своего дома — запомнился больше всего. Тогда он обрёл настоящего друга, который оказался, словно его семьёй. Но судьба опять смеялась над ним. Появление «Мимика» взбудоражило Портовую мафию. Заняться ими было некому — Дазай был на командировке в Токио, так что дополнительного ума у Мори-сана не было. Это было сравне с предательством. Видеть окровавленное тело друга, слышать предсмертные хрипы и смотреть в потускневшие глаза. Он не простит. Чуя выбрал свободу. Дазай поймёт его. Потом. Поймёт и простит. Ведь это его судьба. И строить её он будет сам.

***

— Куникида-кун. Честное слово, я скорее вскрою себе вены, чем проверю этот ворох отчётов! — раздражённый голос Чуи разрезал тишину кабинета. — Ты вообще видел сколько их? В конце рабочего дня? День с самого утра обещал быть тяжёлым. И пусть первые мгновения казались почти райскими — мягкий свет утреннего солнца пробивался сквозь тонкую, полупрозрачную штору, лаская глаза золотистыми бликами, а за окном щебетали птицы, будто сам мир пытался подарить редкое чувство умиротворения, — всё рухнуло в тот момент, когда на тумбочке завибрировал телефон. На экране высветилось имя, которое мгновенно испортило всё настроение: Куникида. Чуя нехотя принял вызов, и с этого момента его день превратился в мучительную череду нотаций и придирок. Куникида с педантичной настойчивостью напоминал о «срочных» отчётах, которые так и не были отправлены, брюзжал о вечно раскиданных по всему кабинету рыжих волосах, словно это был государственный преступный акт, и, конечно же, не забыл прочитать целую лекцию о вреде курения — особенно в таких количествах, как у Чуи, который, по его словам, «травил себя и всё вокруг каждые сорок пять минут». Рыжеволосый пытался отмахиваться, прятаться за папками, уходить в долгие перекуры, но назойливый зануда, казалось, следил за ним даже через стены. К концу дня у Чуи болела голова, нервы были на пределе, а желание хоть кого-то ударить — на рекордных высотах. Но этот мужчина не унимался. Чуя знал его уже, как пять своих пальцев, но привыкнуть к его странной натуре не мог в помине. Хотя их характеры в каком-то месте были похожими, по не настолько же?! — Куникида, мне кажется, Чуя сейчас от злости взорвёт кабинет, — отозвался Рампо, щуря глаза наподобие улыбки. — Гильдия на носу, а у нас ничего не готово! Чуя поднял голову, хмуря брови. — Гильдия? — переспросил он, краем глаза поглядывая на пачку конфет в руках Ранпо. Кенджи разразился искренним, звонким смехом, когда Куникида, растерявшись на миг от внезапного раздражения, быстро пришёл в себя и, переполненный злостью, резко шагнул вперёд, намереваясь схватить Накахару за волосы. Но Чуя, проживший не один год среди людей, где промедление стоит жизни, отреагировал мгновенно. Лёгким, отточенным движением он уклонился, а в следующее мгновение, воспользовавшись своей способностью, поднял с колен Эдогавы целую упаковку конфет. Сладости, едва успев оторваться от мягкой ткани брюк, полетели в сторону Доппо и не сильно ударились о его лицо. Хрустящий целлофан с треском разорвался, и десятки карамелек, источающих лёгкий аромат ванили, закружились в воздухе, а затем осыпались на пол, перекатываясь под ногами. Звук их падения растворился в новом приступе смеха Кенджи, которому, казалось, доставляло удовольствие наблюдать за происходящим. — Эй! — возмутился Эдогава, чуть поднимаясь со стула. Но его голос утонул в порывистом, почти обвиняющем тоне блондина, чей взгляд метнулся к Чуе. — Мы уже неделю работаем над делом Гильдии и этим таинственным эспером, за которого назначена награда в девять миллионов юаней, а ты только сейчас об этом узнаёшь?! Чуя, сделав несколько шагов в сторону, дабы отдалиться на безопасное расстояние от всё ещё кипящего Куникиды, чуть опустил взгляд. Щёки его тронула лёгкая краска — то ли от неловкости, то ли от сдерживаемого смеха. Он машинально зацепил пальцем одну из рыжих прядей и начал медленно накручивать её на палец, будто это могло помочь сосредоточиться. — Куникида-кун, знаешь… — тихо проговорил он, слегка склоняя голову, словно желая, чтобы его слова прозвучали мягче. — Фукудзава-сан поручил мне слишком много других дел, и… у меня просто не было времени открыть новые отчёты. — Например?! — взвился он. Чуя, чуть прищурившись, сделал паузу и с видом человека, решившего добить оппонента в споре, выпалил: — Например, про твою Маргарет Тэтчер! Серо-травянистые глаза Куникиды распахнулись так, словно в них ударили прожектором. Щёки пошли ярким румянцем, выдавая, что попадание было прямым и болезненным. — Ч-чего?! — только и выдохнул он, то ли от возмущения, то ли от шока. В этот момент дверь в кабинет тихо скрипнула, и внутрь почти бесшумно проскользнула женщина. Она шла легко, чуть пружиня на носках, и улыбалась так, будто вошла прямо в разгар любимого спектакля. В её тёмно-серых глазах плескалась тёплая насмешка, а лёгкое движение головы отбросило на бок непослушную чёлку. Чуя при виде неё едва заметно смягчился. Губы сами собой изогнулись в ухмылке — даже он, похоже, не контролировал этот жест. — Да, кстати, Куникида-кун, — протянула она, облокотившись на спинку ближайшего стула, — как там дела с Маргарет? — У меня нет ничего с Маргарет, — неожиданно серьёзно ответил он, даже чуть выпрямившись. Достал из внутреннего кармана блокнот, как будто тот мог служить ему щитом, и продолжил: — Она, конечно, соответствует многим пунктам женщины моей мечты… но есть некоторые исключения. — С твоим списком тебе вообще никто не подойдёт, — фыркнула Акико, отмахнувшись ладонью. Она прошла мимо, двигаясь с привычной грацией, и остановилась возле своего рабочего места, рядом с Рампо. — Ну что, как обстоят дела с эспером? Куникида глубоко вздохнул, смекнув, что оправдываться бесполезно. Мужчина снял очки и принялся тщательно протирать стёкла краем рубашки, выигрывая себе несколько секунд тишины. — Тигр так и не найден, будто сквозь землю провалился, — лениво откликнулся Рампо, даже не поднимая взгляда от своих бумаг. — Портовая мафия уже назначила девять миллионов за его поимку. Чуя застыл. Слова ударили в голову холодной волной. На мгновение ощутил, как под ним предательски дрогнула земля. Ноги словно обмякли, и он поспешно опустился в ближайшее кресло, чтобы не выдать слабость. Всё тело напряглось, а взгляд потяжелел. Про Портовую мафию он слышать не хотел. И уж точно — здесь, в стенах Агентства. Что чёрт возьми они хотят от эспера? Почему сейчас? Это что, снова шутка судьбы? — Что за эспер? — глухо спросил Накахара, окинув всех в комнате долгим, тяжёлым взглядом. — Вероятно, — заговорил Куникида, поправляя очки, — они знают о нём куда больше, чем мы. Но и правительство весьма заинтересовано его поимкой. Этот огромный белый тигр успел уничтожить уже как минимум четыре государственных склада. На стол перед Чуей аккуратно опустили тонкую папку с досье. Кенджи сделал это тихо, почти уважительно, и Чуя едва заметно кивнул ему в знак благодарности. Пальцы, всё же слегка дрожащие, коснулись шершавой обложки. Казалось, она весит куда больше, чем должна. Досье оказалось скудным: несколько страниц с общей информацией и пара мутных фотографий с места происшествия. Никаких имён, никаких подтверждённых данных. Лишь сухие строки отчётов и кадры, сделанные наспех. Тигр действовал исключительно по ночам. По словам очевидцев, он был слишком большим даже для мутировавшего животного. Двигался странно, словно в лихорадке или в судорогах, как в последней стадии бешенства. Те, кто звонил в полицию сразу после встречи с ним, описывали его одинаково: «Заражённый бешенством белый тигр». Отпечатки лап на пыльной дороге к складу выглядели так, словно он метался на одном месте, без всякой цели, сметая всё вокруг. И что особенно странно — он не трогал животных, не уносил припасов, не забирал драгоценности. Разрушал и уходил. Ни мотива, ни закономерности. — Похоже, мы имеем дело с психически нестабильным эспером, который не способен контролировать свою силу, — тихо пробурчал Чуя, нахмурив брови, вчитываясь в текст. — Скорее всего, — вмешался Эдогава, цокнув языком, — он просто не умеет управлять способностью. Заметь, что она активируется, как у оборотня, только ночью, в определённую фазу полнолуния. Если бы он был безумен, время срабатывания было бы случайным. — А если он всё же безумец, — не сдавалась Акико, — просто у него есть… график для своих приступов? — Нет, — с ленивой уверенностью отрезал Рампо, слегка раскачиваясь на стуле, — он не безумец. Чуя молчал, вглядываясь в строчки досье, но его мысли были далеко. На самом деле судьба этого Тигра его интересовала меньше всего. Какая разница — поймают они его раньше Портовой мафии или позже? Всё равно в итоге придётся вести переговоры. А на переговоры, как по неписаному закону, отправляли именно его. И вот в этом таилась настоящая проблема. В Агентстве лишь Фукудзава-сан знал, что когда-то Накахара работал в Портовой мафии. Возможно, знал и Рампо, ведь от этого противного гения, казалось, невозможно было скрыть ничего. Но Глава с каждым годом всё меньше и меньше старался прятать Чую от их взгляда. И однажды он, скорее всего, решит, что пора снять с себя лишнюю ответственность и просто… отдать его на официальные переговоры с Портом. А дальше — плевать. Разбирайся сам. Мысль об этом окатила холодом. Неприятная, липкая дрожь пробежала по спине, и Чуя на миг прикрыл глаза, словно пытаясь отогнать образ, который неизменно возникал при одном только упоминании. Дазай. Одного имени хватило, чтобы по коже пробежала целая стая мурашек. Он не видел его с того дня, как исчез из мафии. И если быть честным, больше всего он боялся именно этой встречи. Не Мори — того он мог ненавидеть, презирать, опасаться, но не бояться в истинном смысле. А Дазай… Встретить его — значило снова утонуть в этих тёмных, бездонных глазах. Вспомнить, каково это — слушать его тихие, уверенные речи и верить каждому слову. Верить так, что начинаешь жить ими. Повторять их, как заклинания. Забывать про всё остальное, про всех остальных. И это пугало сильнее любых угроз мафии. Потому что он знал: один неверный взгляд, одна фраза, один шаг в его сторону… и он может снова утонуть. Дазай, Дазай, Дазай. Интересно… каким он стал теперь? Вырос ли, окреп, обрел ту мужскую стать, которую когда-то в нём невозможно было рассмотреть? Или всё такой же — хрупкий, тонкий, вечно сутулый, будто ветер мог сломать его одним резким порывом. Жалкий мальчишка в нелепом плаще и с вечной усмешкой, за которой прятал слишком многое. Мысли сами тянулись дальше, к тем запретным подробностям, о которых он зарекался думать. Каков он на ощупь теперь? Остались ли волосы такими же мягкими, как в прошлой жизни, когда Чуя — в порыве ярости или вовсе случайно — всё-таки касался их пальцами? Хотелось бы ещё раз медленно, почти нерешительно, провести ладонью по этим тёмным прядям, почувствовать, как они пружинят под пальцами, чуть рассыпаясь, как тёплая, густая вода. Осторожно зачесать их назад, открывая скулу, и задержать руку у линии лица, где кожа всегда была странно тёплой, почти обжигающей. И потом — дотянуться до глаз. Вглядеться в них так близко, чтобы больше никогда не забыть оттенок, глубину, тот странный блеск, который всегда был где-то между насмешкой и опасностью. Запомнить до мельчайшей детали — как они темнеют, когда он молчит, и как загораются, когда он начинает говорить. А ведь всё это всегда сопровождалось неизменным — его дурацкими, бессмысленными шутками, которые раздражали до хруста в зубах, и перепалками, которые неизменно переходили в драку. Вдвоём они умели доводить друг друга до белого каления быстрее, чем любой враг. И Чуя слишком хорошо помнил, каково это — в пылу ярости врезать кулаком в этот вздёрнутый нос, услышать короткий смешок в ответ, а потом получить удар обратно. Интересно… ненавидит ли его Дазай так же сильно, как когда-то? С той же неприкрытой злостью, которая прожигала их обоих, превращая каждую встречу в поле боя? Или годы размыли эту ненависть, стерли острые грани, оставив после себя только тень былого? Может ли он снова увидеть этот взгляд — колкий, ядовитый, полный презрения, от которого внутри что-то опасно сжимается? И если да… что он почувствует? Дазай. Имя, которое само пульсировало в голове. Дазай. Имя, которое нельзя было произносить вслух. Дазай. Имя, от которого в груди поднималась волна — не понять, то ли гнева, то ли тоски, то ли того самого притяжения, от которого невозможно сбежать. И чем дольше он думал, тем яснее понимал: Чуя не выдержит его взгляд. Он убежит, скрывая слёзы стыда. — Почему его до сих пор не словили? — сквозь долгую тишину, спросил Накахара, наконец пересилив себя и выходя из транса. — Как только люди приближаются к нему, он их чует и убегает, — ответили ему. — Портовая мафия сделает это быстрее. — У нас не было достаточно информации. Сегодня или завтра, мы выдвинемся на его поимку. Чуя потёр глаза. — Вы только сейчас решили мне это сказать? С помощью гравитации я бы мог его поймать. — Мы реально сначала думали, что это бешеное животное. — Не отличили животное от эспера? — рыжеволосый усмехнулся. — Не вдавались в подробности, — без раздумий отрезала Йосано, поднимаясь с кресла. — Чуя, сегодня будет патрулирование от полиции. Мы смогли договориться с оперативной группой Отдела по борьбе с чрезвычайными угрозами, чтобы они выделили нам достаточное количество людей. Как только одна из групп заметит что-то связанное с Тигром — сразу же вызовут нас. Рыжеволосый едва заметно усмехнулся, слишком хорошо понимая, отчего Куникида так резко отреагировал на его неосведомлённость о деле. По сути, виноваты они сами — ведь никто даже не удосужился сообщить ему, что происходит. Такое повторялось уже не первый раз. Накахара всё чаще ловил себя на мысли, что в этой команде он будто бы чужой, ненужный элемент, который можно легко исключить, и ничего не изменится. Сколько бы он ни прилагал усилий, чтобы доказать обратное, в глубине взглядов коллег по-прежнему таилась настороженность. О нём забывали при обсуждениях, с ним говорили осторожно, словно выбирая каждое слово, а от любого его резкого движения люди напрягались, будто ожидая вспышки ярости. Возле Чуи нет больше того человека, что сможет выслушать его, понять и дать совет, был рядом в те моменты, когда всё рушилось, и одного взгляда хватало, чтобы вернуть его на поверхность. Больше нет спокойного, рассудительного лица, еле заметной улыбки и успокаивающего касания, которое могло разом снять напряжение с плеч. У Накахары его отняли. Он плакал, не стесняясь слёз. Но выбрался. Из самого дна, из густой, холодной тьмы, в которой его пытались утопить. С сжатыми от гнева и ненависти глазами, выплыл из самой пучины тьмы наружу, разорвал стальные оковы, что связывала его по рукам и ногам Портовая мафия. Чуя бил в ответ, стирая костяшки в кровь, топтал ногами, вгрызался, разрывая плоть обидчика до неузнаваемости, так, чтобы в следующий раз на него не смели косо смотреть. Его жгучий и стальной нрав не остался незамеченным. Даже сквозь года, когда он уже сотни раз прожил и пережил травмы с прошлого, его боялись и остерегались. Он не жаловался, не говорил об этом вслух, но иногда мечтал о простом человеческом покое. Чтобы можно было сесть с кем-то рядом и просто поговорить. Мелочи выдавали отношение окружающих. Не позвали вместе провести вечер. Не сообщили о собрании. Умолчали о важных деталях. Отвернулись в разговоре, когда он подошёл. Усмехнулись, будто он сказал что-то неуместное. По отдельности всё это выглядело незначительно, но постепенно эти штрихи складывались в одну картину — и она не оставляла сомнений. Но Чуя не жаловался. Он шёл с верх поднятой головой и твердил самого себе: это мой выбор. И никто, и ничто не отнимет у него его выбор и свободу. Последствия есть всегда. И он примет их снова, ведь судьба ненавидит Чую Накахару. А он ненавидит её в ответ. Ничто в этом мире не сможет заполнить дыру одиночества в твоей груди. Ты будешь вечно бродить в темноте. — Чуя? Он поднял голову, с вопросом выгибая бровь. — Эм, — женщина замешкалась. — Я спрашиваю: ты согласен? — Да, — без вопросов кивнул он скорее автоматически, чем обдуманно. Да и отказываться было бы странно, ибо Чуя единственный в их организации с настолько мощной способностью. — Вот и отлично, — утвердил Куникида, поправляя очки, — Сегодня выдвигаемся.

***

Несмотря на то, что календарь уверенно шагал по летним дням, утро выдалось на удивление прохладным. Холодный ветер пробирал до кожи, заставляя невольно кута‌ться в ворот одежды. Чуя, хмуро взглянув на пасмурное небо, всё же достал из шкафа старый, почти забытый тренчкот песочного цвета. Когда-то он носил его часто, а теперь ткань хранила лишь воспоминания — выцветшие, но тёплые. Прогулка в таком виде, с поднятым воротником, по узким улицам, где воздух был пропитан ароматом свежести, казалась для него своеобразным обрядом очищения. Каждый вдох — как глоток холодной воды после долгой жажды. Лёгкий озноб только усиливал ощущение, будто душа наконец-то обретает покой. Мысли, вечно роящиеся и бьющиеся о стены сознания, на этот раз притихли. А мутная, вязкая печаль, которая жила в нём последние дни, словно растворилась, исчезла бесследно, как под прикосновением той самой, когда-то слишком знакомой способности, способной стереть всё. И всё же… Внутренний покой странным образом всегда ассоциировался у него с одной фигурой из прошлого — с тем, кто когда-то шёл рядом, плечом к плечу. Напарник. Его тень и его свет одновременно. Он пытался подавлять подобные воспоминания, отгонять их как назойливых мух, но выходило плохо. В глубине, на самом дне сознания, он ощущал, что всё ещё зависим от этих образов. Четыре с лишним года прошло, а стоило закрыть глаза — и всё возвращалось: голос, взгляд, манера смеяться. Теперь же, благодаря новому заданию, которое поручило ему Детективное агентство, воспоминания перестали быть просто тихими тенями. Они обострились, стали почти осязаемыми. Мысли о предстоящей встрече с прошлым превращались в смесь страха и нетерпеливого ожидания. Чуя ненавидел подобное чувство, ведь оно лишало его контроля над самим собой. Рядом, в ровном и спокойном ритме, шагал Куникида. Его духи — сдержанный, но отчётливый аромат, будто смесь терпкости и чистоты — невольно врывались в дыхание Чуи, создавая странное ощущение защищённости. Несмотря на свою вечную настороженность по отношению к Накахаре, Куникида вызвался сопровождать его и при случае — прикрыть. Услышав это, Чуя испытал противоречивое чувство: лёгкое смятение, почти досаду, и одновременно тихую, безмолвную благодарность. И хотя он не стал ничего говорить, взгляд, полный этой немой признательности, всё же выдал его. Возможно, именно это чужое присутствие и стало причиной того, что его настроение в этот день казалось чуть светлее. Пусть между ними и было молчание, но оно не тяготило. Куникида, со своей прямолинейностью, строгими принципами и почти педантичной правильностью, напоминал Чуе самого себя — только в другой, менее экспрессивной форме. Иногда это бесило, доводило до внутреннего кипения. Но, как ни странно, в этом и заключался смысл их своеобразного тандема: один держит рамки, другой проверяет их на прочность. Они шли рядом, каждый в своих мыслях, пока Чуя, вытащив из пачки сигарету, не задал вопрос почти в шутку: — Куникида-кун, когда будет полнолуние? Он чуть отошёл в сторону, чтобы дым не коснулся блондина, и лениво поднёс зажигалку к сигарете. — Через пять минут и двадцать четыре секунды, — ровно, без лишних эмоций, ответил он, бросив короткий взгляд на циферблат своих часов. Чуя усмехнулся, вдыхая первый затягивающий дым. Как бы он ни раздражал его, было что-то успокаивающее в этой точности и уверенности. В узком переулке, куда они свернули, воздух оказался ещё холоднее, чем на открытой улице. Сквозняк, гуляющий между серыми стенами домов, пробирал до костей, но ни Чуя, ни Куникида, похоже, не обращали на это особого внимания. Рыжеволосый мужчина облокотился на шершавую кирпичную кладку, чуть запрокинул голову и медленно выпустил струйку табачного дыма, наблюдая, как она растворяется в вечернем воздухе. Над ним простиралось ночное небо — глубокое, тёмное, усеянное бесчисленными огнями. Миллиарды крошечных сияний, холодных и далёких, мигали будто в хаотичном танце. Чуя никогда не мог постичь истинных масштабов космоса, не мог вообразить, насколько бесконечно велик этот мрак, пронзённый светом далёких звёзд. Для него они были лишь беспорядочными точками света, но в этой кажущейся случайности всё же скрывалось что-то завораживающее, что-то, способное задержать его взгляд дольше, чем он привык себе позволять. Шаги Куникиды звучали негромко, размеренно, словно он не хотел нарушать ту редкую минуту покоя, в которую погрузился его напарник. Лунный свет вытянул тень блондина, и она легла вплотную к фигуре Чуи. Рыжеволосый почувствовал это, но не стал оборачиваться, лишь слегка напряг плечи, словно уловив непрошеное вторжение в свой личный момент. — Орион, — произнёс вдруг Куникида, и голос его прозвучал мягче обычного, почти задумчиво. Чуя медленно повернул голову, и в его глазах мелькнула тень удивления. — Что? Куникида поднял руку, указывая в небо. Его палец очертил линию из трёх ярких звёзд, идеально выстроившихся друг за другом. — Созвездие, которое ты сейчас рассматриваешь. Видишь эти три звезды? Это пояс Ориона. А та, что горит чуть левее, словно раскалённый уголёк — Бетельгейзе. Красный сверхгигант. Накахара прищурился, стараясь разглядеть, что именно имеет в виду его коллега. — С каких это пор ты у нас астроном? — Я не астроном, — в голосе блондина прозвучала едва заметная нотка раздражения, будто он объяснял очевидные вещи. — Но если уж смотреть на звёзды, то стоит понимать, на что именно смотришь. Ригель, например, — он указал на голубоватую точку ниже пояса, — в сорок раз массивнее Солнца. — Ого, — протянул рыжеволосый, но в его тоне не было ни капли интереса, только привычная насмешливость. Куникида, однако, продолжал, словно не замечая или сознательно игнорируя его реакцию. — Она кажется ярче других, потому что находится ближе, но на самом деле её светимость в сто двадцать тысяч раз превышает солнечную. Чуя вздохнул, скрестил руки на груди и наконец повернулся к нему полностью. — И зачем ты мне это рассказываешь? Повисла короткая тишина. За стёклами очков блондина сверкнули отблески звёзд, и в этот момент его взгляд стал почти непроницаемым. Лёгкий ветер шевельнул светлые пряди у его висков. Казалось, он колеблется, что для Куникиды было крайне необычно. — Потому что если уж тратить время на созерцание, — наконец произнёс он, — то делать это осознанно. Накахара почувствовал странное волнение — нечто, что трудно было признать вслух. Он не привык к таким разговорам. В Агентстве подобная мягкость в беседе была редкостью. — Ну ладно, — протянул он, делая вид, что его это не задело. — А вот то, что там сверкает — тоже твой Орион? Куникида проследил за его жестом и покачал головой: — Нет. Это Сириус. Самая яркая звезда на ночном небе. Она принадлежит созвездию Большого Пса. Чуя усмехнулся. Большой Пёс. Это название он слышал прежде, в совсем других обстоятельствах. Когда-то, в тёмные ночи Портовой мафии, он слушал странные монологи Дазая, который вдруг принимался говорить о космосе так, будто знал его лично. Это было похоже на дежавю. — А, ну конечно, — Чуя покачал головой, и в его голосе зазвучала привычная издевка. — Как я сразу не догадался. Куникида промолчал. Его взгляд был устремлён в звёздное небо, и в этом молчании было что-то похожее на восхищение. — Увлекаешься космосом? — Считаю его достойным внимания, — ответил блондин, не отрывая взгляда от неба. Чуя хмыкнул. — У меня был один знакомый, который мог часами говорить об этом. — Да? — черты лица Куникиды смягчились, — И как его звали? Рыжеволосый сделал короткую паузу. Имя Осаму Дазай застряло на кончике языка, но он выдал совсем другое: — Сюдзи Цусима. Коллега лишь кивнул, никак не выдав эмоций. — Почему был? Он умер? — Мы… — голос Чуи дрогнул, и он почувствовал, как окурок обжёг пальцы. Вместо того чтобы выбросить его, он сжал его сильнее. — Мы оказались слишком разными. Куникида положил ладонь ему на плечо, хлопнув пару раз. — Такое случается, — тихо сказал он, — По твоему лицу не скажешь, что ты рад этому разрыву, но это твоё дело. Чуя шагнул в сторону, сбрасывая его руку. В этот момент в тишине раздался звонок телефона, который Куникида всё это время держал в руке. Мужчина поспешно поднял трубку, ставя вызов на большую громкость. — Тигр замечен в районе Иседзаки-тё. Движется ближе к окраине города, — послышался голос в трубке. — Приняли, мы рядом, выдвигаемся, — чётко процедил Куникида, сразу же сбрасывая звонок и махнув рукой Чуе, чтобы тот бежал за ним. Парень же в своей манере закатил глаза: будто бы он сам не сообразил, что нужно бежать за коллегой. Они вырвались из узкого переулка и почти сразу свернули в сторону района, куда вёл их отчёт. По данным, у них оставалось не меньше сорока минут, прежде чем наступит пик безумия эспера. Обычно именно в этот промежуток он был наиболее опасен: свирепствовал, терял контроль, а затем либо принимал человеческий облик, либо прятался в тёмных закоулках, затаиваясь до следующей луны. Впрочем, для Накахары это не имело значения — он был уверен, что поймает его в любом случае. Три района позади. Лёгкие жгло, мышцы ног нили, в горле пересохло. Сидячая работа в Агентстве за последние месяцы сказалась на физической форме. Чуя с иронией отметил про себя, что в былые времена, в Портовой мафии, он мог бы без особых усилий преодолеть не три, а пять, а то и шесть районов, сохранив ровное дыхание. Сейчас же тело требовало передышки. Куникида, остановившись, тяжело привалился плечом к облупленной стене здания, позволяя себе пару мгновений отдыха. Чуя ухмыльнулся, заметив это. — Что, устал? — с насмешливой мягкостью протянул он, взглянув на коллегу исподлобья. — На себя посмотри, — спокойно ответил Доппо, поправляя очки. Ответ прозвучал справедливо, и Чуя это понимал, но спорить не стал — мешал резкий, почти звериный рык, раздавшийся где-то совсем близко. Оба вскинулись, повернув головы в сторону источника звука. — Он рядом, — коротко бросил Накахара, и, прежде, чем Куникида успел что-то сказать, уже рванул вперёд. Его шаги эхом разносились по узким, грязным улочкам. Запах мусора и сырости бил в нос, вдоль стен громоздились мусорные баки, каждый второй был опрокинут. Мимо пронеслась тень, и на долю секунды Чуя уловил знакомый силуэт — мощный чёрно-белый хвост, исчезающий за поворотом. Тигр. Чуя ускорился, активируя свою способность. Лёгкость заполнила тело, мышцы будто избавились от лишнего веса. Одним прыжком он оказался на крыше старого дома, крытого ржавым железом. На лунном свете зверь выглядел величественно и жутко одновременно: массивная белоснежная шкура с глубокими чёрными полосами сияла, как снег под утренним солнцем. Каждое движение обнажало мощные мускулы, перекатывающиеся под кожей. Но в беге чувствовалась странная неустойчивость — тигра заносило, будто он потерял координацию. Он врезался в углы зданий, хвостом сносил всё на своём пути, когтями рассекал стены и металл. Огромные белоснежные когти оставляли царапины абсолютно везде, и, когда эспер с силой врезался в железный контейнер для перевозки судового груза, вместилище, как бумага разрезалось напополам, совсем без сопротивления. Такое оружие в руках опытного бойца стало бы катастрофой. Теперь было ясно, почему Портовая мафия охотится на него с таким рвением. Чуя оттолкнулся от крыши и спрыгнул прямо на путь зверя. Тигр замер, упёршись лапами в землю. На долю секунды в его жёлтых глазах мелькнуло что-то человеческое — смутное понимание, осознание. Но затем пасть распахнулась, обнажая длинные изогнутые клыки, которыми он, наверняка, захотел проткнуть Накахару. Реагировать нужно было мгновенно. Алое свечение охватило Чую, когда он активировал способность, и в следующее мгновение его нога врезалась в челюсть зверя. Удар отбросил хищника назад, он взвыл так громко, что в ушах зазвенело. — И что мне теперь с этой махиной делать?! — перекрикивая рёв, спросил Чуя, заметив сбоку Куникиду. — Следи за ним, пока не вернётся в человеческий облик! Чуя кивнул, отпрыгивая в другую сторону, давая тигру шанс сбежать, но тот, видимо, обидевшись на чужое хамство, снова ринулся на парня… Избежать удара не получилось. Это диковинное существо оказалось настолько быстрым и из-за своих размеров прытким, что увернуться в любую сторону не представлялось возможным, лишь только смягчить удар. Зубы клацнули где-то сверху, но коготь с чужой лапы удачно проехался по предплечью. Кровь хлынула быстро, но рана чудом оказалась просто глубоким порезом, а не чем-то страшным, что за эту секунду надумал себе детектив. Но взволнованный оклик Куникиды с правого фланга всё же прозвучал. — Закрой глаза и уши! — крикнул Куникида. Чуя послушался не раздумывая и прыгнул в сторону, прикрыв глаза и зажав уши. Даже сквозь веки ударил белый свет, а затем последовал глухой, мощный хлопок, вдавивший воздух в грудь. Тигр взвыл снова, на этот раз в агонии. Он прижался к земле, лапами зажимая уши — сверхчувствительный слух сделал светошумовую гранату оружием против него самого. Чуя выскользнул к Доппо. — Зачем ты полез так близко?! Я же говорил держать дистанцию! — Хотел посмотреть его способности вблизи, — честно признался Чуя, наблюдая, как блондин достаёт блокнот, что-то в нём помечает, а затем разворачивает бинт. Тот обмотал рану, не отрываясь от дела: — Он не контролирует свою силу. — Да ты просто кладезь открытий, — язвительно отозвался Накахара. — Если мафия его ищет, то твой фейерверк привлечёт их сюда быстрее, чем ты успеешь выдохнуть. — Не подумал, — сдержанно признал Куникида. Чуя скривился и выдернул руку, едва тот закончил повязку. На фоне тигр всё ещё лежал, сжавшись, как огромный котёнок, напуганный грозой. — Нужно увести его отсюда. Как можно скорее. — И как ты предлагаешь это сделать? — Понятия не имею, — рык вырвался из горла почти срывающимся голосом, в котором сквозила раздражённая нервозность. Мысль о Портовой мафии впивалась в сознание, как ледяной клинок, мешая дышать. Всё происходившее вокруг превращалось в хаотичный фон, в котором реальность теряла очертания. Да, Куникида помог ему, но одновременно своими действиями он подкинул информацию и врагам, заставив их обратить внимание на этот район. Мафия теперь наверняка знала, где искать. Чёрт. Сердце начинало биться слишком быстро. Нет, он не готов к встрече с ними. Совсем. Ни к лицам, которые до сих пор приходили в кошмарах, ни к голосам, способным одной фразой превратить его в того, кем он больше не хотел быть. Внутри всё сжалось в комок, в котором перемешались страх, злость и горечь. Нет, он не сможет. Нет, нет и ещё раз нет. Злоба прошлась по телу, переходя в бурлящую кровь. Она поднялась откуда-то из глубин, из тех мест, куда он давно боялся заглядывать. Смутная Печаль, закрытая, словно зверь в клетке взревела где-то на подкорке сознания, чувствуя, как, наконец, хозяин отпускает себя и даёт ей свободу. Свобода. Земля под ногами едва заметно дрогнула. Сначала это напоминало предвестие далёкого грома, но дрожь быстро усилилась, прорезавшись сетью трещин, словно почва готовилась разверзнуться под напором вулканического жара. Тяжёлая, густая аура окрасилась в насыщенный кроваво-красный цвет, обхватывая узкий переулок, давя на воздух, ведь сама гравитация вдруг решила стать осязаемой. Всё вокруг — мусорные баки, листы железа, обломки контейнеров — поднялось в воздух, медленно, но неотвратимо, по воле владыки. Чуя поднял руку. Воздух, напряжённый до звона, подчинился движению. Тигр замер, его звериные глаза — жёлтые, яркие, как раскалённое золото, — встретились с холодными, почти ледяными голубыми глазами человека. Глухой рык разорвал ночную тишину, но зверь не сделал шага назад. Куникида, стоявший позади, невольно отступил. В следующее мгновение рука Накахары резко опустилась вниз. Взрывной грохот сотряс улицу, заставив воздух дрожать. Металлические стены и контейнеры, поддавшись силе, рухнули перед эспером, образовав сплошную линию препятствий. Тигр вздрогнул и инстинктивно отпрыгнул, готовый рвануть прочь. Не давая ему времени на раздумья, Чуя взмахнул рукой в сторону, и тяжёлые железяки, сплюснутые гравитационным давлением, с хрустом и визгом отлетели в указанном направлении, словно гигантская рука отбросила их. Зверь вновь отскочил, на этот раз дальше, и снова услышал за спиной треск и лязг падающего металла. Так повторялось несколько раз. Каждый удар был рассчитан, каждый полёт обломков направлен в одну сторону. Постепенно животное, то ли из страха, то ли из ощущения, что оно загнано, решило отступить. С приглушённым рыком оно сорвалось с места и понеслось в ту сторону, куда его вёл Чуя, даже не осознавая, что бежит по заданной им траектории. Его кулак медленно разомкнулся, и тяжесть способности отпустила мир. Воздух зазвенел от резкой пустоты, а пространство вокруг наполнилось только звуками металлического эха и треском раздавленных конструкций. Всё, что осталось — хаос и разрушение. Чуя обернулся. Куникида стоял неподвижно, глядя на него так, будто только что увидел не человека, а что-то из легенд. В его взгляде смешались изумление и осторожный страх. Может, Накахаре не стоило раскрывать карты так рано. Но мысль о мафиози, которые могли появиться в любой момент, сжала его горло и вынудила действовать. — За мной, — тихо сказал он, но в голосе всё ещё слышалась глухая вибрация адреналина. И, не дожидаясь ответа, сорвался с места, устремляясь за эспером, пока тот ещё был в поле зрения. Тигр оказался куда более опасным и непредсказуемым, чем Чуя предполагал. Даже теперь, когда стало очевидно, что эспер не в силах полностью контролировать свою способность, он продолжал оставлять за собой хаос, словно сама его сущность была соткана из разрушения. Казалось, он притягивал бедствия: врезался в стены домов, сшибал автомобили, опрокидывал мусорные баки, и каждый его шаг превращался в маленький апокалипсис. Накахара пытался найти в этом безумии какую-то логику. Может, он ранен? Нет — движения были резкими и полными силы. Болен? Тоже вряд ли, ведь в атаке на самого Чую его повадки были по-звериному яростны и точны. Оставался единственный вывод: человек, скрытый под обликом тигра, сражался сам с собой. Он отчаянно пытался обуздать собственную силу, но проигрывал ей снова и снова. Это открытие было полезным. Если Детективное агентство сумеет поймать этого безрассудного зверя, то, возможно, работа с ним окажется проще, чем ожидалось. Не умеющий контролировать способность человек будет вынужден принимать помощь, особенно когда в ход пойдут тонкие угрозы и давление извне. Но в случае, если первым его поймает Мафия, последствия будут куда серьёзнее. Во-первых, их могущество возрастёт в разы. Во-вторых, увидеть тигра живым уже не удастся — его превратят в оружие, лишённое свободы. Чуя слишком хорошо знал эту схему: он сам когда-то оказался на её месте, когда Портовая Мафия берегла его, как драгоценный камень, а тренировками занималась вся верхушка Исполкома. И как он их отплатил? Да именно так, как и хотел — полной потерей доверия. Для себя он уже давно решил: Мори — предатель, который променял верность на выгоду. Дазай — глупец, обманывавший его сладкими словами о безопасности. Второго шанса они не получат. Тигр мчался вперед, разрывая пространство своей яростью. Куникида отставал, но Чуя, благодаря своей способности, держался на хвосте. Незаметно для себя они покинули городские улицы и оказались на открытой местности, где начиналась территория заводов и заброшенных ферм. Здесь зверя можно было загнать и дождаться, пока он снова примет человеческий облик. И всё же в груди Накахары возникло странное, тянущее чувство, будто в воздухе витала угроза. Это было предчувствие чего-то важного и опасного. Он остановился, наблюдая, как тигр, запутавшись лапой в железной сетке, яростно пытается освободиться. Почему сердце бьётся так тревожно? Чуя всегда доверял своей интуиции. Она спасала ему жизнь в ситуациях, когда разум уже не мог просчитать каждую деталь. Когда события происходили слишком стремительно и ум напарника уже не мог анализировать общую картину — в очередь шла способность Накахары и его интуиция. В дуэте с напарником она работала безотказно: часто вырывала их обоих из лап смерти. Но сейчас это чувство было особенно острым. Голубые глаза заметно помутнели, когда, сквозь холодный ветер и собственный учащённый пульс он заметил фигуру, которую видеть не желал. Судьба снова смеялась над ним. В ночной темноте развевалось длинное чёрное пальто. Знакомые, короткие, слегка взъерошенные волосы с косой чёлкой и светлыми кончиками, как у шерсти тигра, казались почти нереальными. Характерный кашель он слышал из глубины своего сознания, когда видел чужую руку, прикрывающую рот и мимолётную дрожь в плечах. Тёмный взор его глаз, как две чёрные пуговки, устремились на тигра, с интересом рассматривая, пока диковинное животное не замечало его присутствия. Рюноске Акутагава. Парень с трущоб, когда-то найденный Дазаем, то ли из жалости, то ли из непостижимого каприза. Его способность, Расёмон, была столь же беспощадной, как и говор Арахабаки в голове Чуи, но контролировал он её мастерски. Расёмон убивал холодно, жестоко, мучая жертв до последнего вздоха — так же, как Дазай умел ломать людей в подвалах допросов. Они были чем-то похожи. Дазай словно вложил в этого подростка всё, что сам когда-то ненавидел в мире, вырастив из него отражение своих пороков. Акутагаву не жалели, не щадили, били, морили голодом, но он продолжал смотреть на Осаму с обожанием, как побитая собака на хозяина. Он возводил его в ранг бога и называл сэнсэем. К самому Чуе Рюноске относился переменчиво: иногда с презрением, иногда с подчеркнутым уважением. Но в глубине души рыжеволосый знал — любви там не было. Любая тренировка Дазая с Акутагавой заканчивалась унижением ученика и возвышением Накахары, и это не могло не вызвать ненависти. Даже сейчас, разглядывая его лицо, Чуя понимал — парень изменился не так уж сильно. Лицо стало чуть резче, взгляд — увереннее, плечи — шире. Но всё же он был тем же самым, только в более взрослой оболочке. Когда Акутагава подошёл ближе, тигр заметил его и зарычал. Но, к удивлению Чуи, не убежал, а бросился в атаку. Пасть открылась, шерсть на загривке навострилась, но Рюноске легко уклонялся, словно играя с ним. Накахара наблюдал с искренним интересом, желая оценить, насколько вырос уровень его противника, но тот не спешил раскрывать свой арсенал. Вместо этого он что-то сказал по телефону. Чуя резко понял — это ошибка. Акутагава явно сообщил о находке тигра, и скоро здесь будут другие мафози. Возможно, он уже говорил с Дазаем. И тогда всё станет неизбежным. Способность Осаму обнулит тигра, и они уведут его. Придётся ли Чуе драться с ними? Сердце дрогнуло от страха, но он заставил себя успокоиться. Нужно было отвлечь Тигра, увести его как можно дальше, а Мафию — задержать. Только так он сможет выиграть время. Забор, в который недавно врезался эспер и переломал его под тяжестью острых лап под действием гравитации взмыл верх, окрасившись в красное свечение. Одним взмахом руки он с неимоверно быстрой скоростью пролетел между Акутагавой и зверем, специально, дабы принудить их отступить друг от друга на безопасное расстояние. Рюноске, шикнув от неожиданности прилетящей из ниоткуда железяки поднял глаза верх и замер. Чуя не спешил спускаться с крыши — обзор был лучше и, зная, способность Рюноске, решил держаться от него дальше, чтобы его не достали. Железо снова поднялось верх и полетело в сторону эспера, вынуждая его отступить снова на ещё большее расстояние. Акутагава что-то сказал. Но Чуя слишком далеко, чтобы услышать. Но в этот же миг мафиози с помощью Расёмона ринулся к рыжеволосому, монстром рассекая воздух. — Чёрт, — выругался Накахара, глядя как стремительно к нему приближаются. С такой скоростью он не сталкивался очень много времени и, возможно, от непривычки он ему может и проиграть. Гравитацией он прыгнул на другую крышу, когда Акутагава всё же ловко добрался до него и… остановился. Парень тяжело дышал, видимо, со здоровьем у него всё ещё проблемы, а чёрные, чёрные, как мгла глаза, смотрели на Накахару неотрывно. — Чуя-сан? — мужской, уже сломавшийся голос прозвучал очень непривычно, ведь детектив досих-пор помнил его ребёнком. А сейчас… столько времени прошло. Чуя лишь сделал шаг назад, стараясь выглядеть как более собраннее со спокойствием на глазах и лёгкой улыбкой на губах. — Привет. — Чуя-сан.. — он ошарашенно моргнул, делая шаг вперёд. Но Накахара же в свою очередь сделал шаг назад. Внезапно зашипела рация, что висела у Акутагавы на поясе. — Акутагава, доложи местоположение. Парень дёрнулся, казалось, побледнел ещё сильнее, снимая рацию и поднося её ко рту. — Дазай-сан, тут.. Чуя ошарашенно встал как вкопанный, не смея подвинуться. Его будто парализовало. — В районе Адзабуда..Чуя- В одну секунду, Накахара, приблизившись к не успевшему что-то понять, Акутагаве, с силой врезал ему кулаком в челюсть, заставляя мафиози уронить с рук рацию. В удачное время Тигр, почуяв запах крови, хлынувшей из носа тёмноволосого, ринулся на него, намереваясь насадить его на собственные клыки. Рюноске вынужден был отступить, шипя от атак эспера. Выпавшая из рук рация зашипела, но в ответ была лишь тишина. Чуя с злобой раздавил её ботинком, возненавидев себя за собственную слабость. Он всё испортил. Справа мелькнула фигура Куникиды. Боже, он как всегда вовремя. — Куникида, мафия знает про наше местонахождение. Он, тяжело дыша от бега, поправил очки и взглянул на часы. Рядом сверкнула чёрный Расёмон Акутагавы, защитивший его от атаки Тигра. Парень был вынужден не атаковать, а защищаться — наверняка ему запретили вредить эспера. — Скоро Тигр перевоплотится. — Это ты у звёзд спросил? — Нет, Рампо сказал. Чуя рыкнул. — Нужно валить. — Нет, — возразил Доппо, — Нам нужен Тигр любой ценой. — Вот ты его и лови. Мафия сейчас придёт, я сваливаю. Его крепко схватили за руку. — Это приказ Главы, Чуя. Накахара нервно дёрнул плечами. Его разрывало от неясности действий. Ему хотелось одновременно сбежать, но и ослушаться и так недоверчивого Фукудзава-сана нельзя было. Ведь за такое можно и выпереть на улицу. А там.. его заберёт правительство. Куникида, всматриваясь в чужие, обеспокоенные глаза, нахмурился, а после, будто что-то поняв у себя в голове, отпустил. — За мной мафиози, а ты гонишь Тигра подальше отсюда. — Ты не сможешь бороться с Акутагавой! — сразу же возразил Чуя. — У нас нет выбора. — Ты видимо сошёл с ума, — мужчина попятился назад, вглядываясь в бой Акутагавы и Тигра, — Ты умрёшь. — Но ты ведь хочешь сбежать, верно? У меня нет выбора, кроме того, чтобы сразиться с ним. Тебе ведь твоя шкура дорога, Накахара. Чуя замолчал. На деле ему хотелось рвать и метать, не зная, что ему делать. Он благодаря собственной эгоистичности забыл про коллегу, который будет вынужден драться с огромной кучкой мафиози, потому что маленький мальчик Чуя боится встретится с Осаму Дазаем? О, судьба моя… Ты ненавидишь меня? Мужчина спустился с крыши, не сказав ни слова. Последний взгляд, брошенный в сторону Куникиды, был тяжёлым и молчаливым, словно он передавал нечто большее, чем просто согласие на дальнейшие действия. Куникида, едва их взгляды пересеклись, уже раскрыл свой блокнот и быстрым, чётким почерком начал что-то записывать. — Хорошо, уведи Тигра, — произнёс он ровно, но в тоне сквозила скрытая тревога. Чуя лишь коротко кивнул и, не теряя времени, спрыгнул вниз, следуя за Тигром. Он двинулся вперёд, пробуждая в себе Смутную Печаль. Аура гравитации, словно туман из раскалённого металла, медленно окутала его, придавая движениям особую тяжесть и опасную грацию. В этот момент Акутагава, заметив рыжеволосого, резко изменил свою тактику. Расёмон, чёрный и острый, как сама смерть, со свистом ударил в грудь Тигра, отбросив зверя на пару метров. Но вместо того, чтобы добить эспера, Акутагава переключил внимание на Накахару. Он рванул вперёд, пытаясь достать его рукой, но Чуя изящным, почти танцевальным движением ушёл в сторону и встретил атаку коленом в грудь. — Ты предатель! — вырвалось у Рюноске. Глаза его сверкали бешенством, а голос дрожал от ярости. Дальнейшие секунды превратились в хаотичный водоворот ударов, уклонений и коротких схваток. Они сражались друг с другом, и при этом оба вынуждены были реагировать на резкие, почти непредсказуемые выпады Тигра. Зверь рычал, вгрызаясь в пространство между ними, и каждый его прыжок грозил разорвать бойцов в клочья. Чуя держал дистанцию, но Акутагава, потерявший контроль над собой, постоянно сближал её, нанося удары даже тогда, когда в это вмешивался зверь. Всё кончилось в одну секунду: стальной кулак Акутагавы пробил оборону Чуи и попал точно в нос. Боль была острая, режущая; мир вокруг на миг помутнел. Этой паузы хватило, чтобы Тигр, прыгнув всем своим весом, едва не разорвал Рюноске, но тот успел уйти, блокируя когти Расёмоном. Чуя же, всё ещё дезориентированный, не заметил, как зверь сместился. Сильный удар задней лапой отправил его прямо к стене завода. Удар о бетон сотряс всё тело, и воздух вырвался из лёгких в болезненном хрипе. Он едва успел поднять голову, как увидел, что Тигр уже снова несётся к нему. Рюноске нигде не было видно. — Проклятье, — сквозь зубы прошипел Чуя и нырнул вниз, уходя от удара. Где этот проклятый Куникида?! В гравитационном всплеске Чуя поднял с земли тяжёлый лом и метнул его в Тигра. Снаряд полетел с чудовищной скоростью, но белые зубы зверя сомкнулись на металле и разломили его на части, как сухую ветку. Теперь он был в ловушке. Любое движение — и зверь повторял его, не давая шанса на побег. Чуя сделал шаг вправо — Тигр шагнул за ним. Он попробовал сместиться влево — путь был перекрыт. Атака последовала незамедлительно. В последний момент он задействовал гравитацию и взмыл на крышу, но зверь, обезумевший от ярости, последовал за ним, пробив лапами деревянную обшивку и обрушив всё, что было под ними. Окружающий мир сотрясся от грохота. Чуя уворачивался, но каждое движение давалось всё тяжелее — мышцы болели, а дыхание становилось всё более рваным. Битва с Акутагавой уже вымотала его, а Тигр не собирался останавливаться. Новый выпад — и он не успел уйти. Когти полоснули по ноге, оставив глубокий тройной порез, из которого мгновенно хлынула кровь. Боль прожгла тело, и нога предательски подогнулась. Пришлось отползти, чувствуя на себе взгляд зверя. На ладони, которой он коснулся лица, осталась свежая кровь. Злость хлынула в вены, вытесняя сомнения. Что, он, Чуя Накахара, не сможет справиться с каким-то Тигром? Тот, кого в Портовой мафии называли Арахабаки и боялись как смерть, будет отбиваться и прятаться? Красная аура плотным вихрем окутала кулак, утяжеляя его до предела. С этим грузом он обрушил удар на Тигра, вбивая зверя в стену завода. Бетон треснул, разлетелся и впустил животное внутрь, открывая короткую передышку. Но она длилась всего пару ударов сердца. Тигр, обезумевший и ослеплённый яростью, снова появился перед ним, двигаясь так быстро, что глаза едва успевали зафиксировать силуэт. Белоснежная шерсть блестела в свете луны, а клыки сверкали, словно ножи. Чуя только успел выдохнуть, понимая, что уйти уже не получится. Оставалось лишь поднять способность, принять удар и надеяться, что хватит сил выдержать его. Но в последний миг судьба вмешалась и распорядилась иначе. Мгновение — и тьма ожила за спиной Зверя. Едва он приготовился к прыжку, готовый сомкнуть челюсти на своей добыче, что-то тёмное, стремительное, как внезапная тень от крыльев хищной птицы, прорезало пространство. Один короткий миг, и холодная голубая аура, знакомая до боли, обвила массивное тело зверя, словно сотканные из света цепи, затянулась, не давая ни шанса вырваться. Ленты способности, гибкие и прочные, медленно, но неумолимо стягивались, отбирая свободу у каждой мышцы, у каждого движения. Тигр рванулся, обернувшись, но было поздно. Его белоснежная шкура начала таять, словно снежная корка под весенним солнцем, а массивные очертания звериной формы быстро уменьшались, обнажая человеческие линии. Крупная, угрожающе изогнутая голова животного сморщилась, превратилась в бледное лицо; когтистые лапы — в тонкие, почти детские руки. Через несколько секунд перед Чуей на холодной земле лежал не свирепый хищник, а худой подросток лет восемнадцати, с серебристыми волосами, сбившимися в грязные пряди. Его кожа была болезненно-бледной, одежда — разорванной в клочья, словно после бесконечных схваток, а тело казалось настолько лёгким, что ветер мог бы его перевернуть. Он был без сознания, и лишь слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что жизнь всё ещё теплится в нём. Чуя застыл, не в силах сразу осознать произошедшее. Горячая кровь, смешавшаяся с потом, стекала по его виску, он машинально стёр её тыльной стороной ладони, но этот жест был скорее бессознательным, чем осмысленным. Мысли в голове походили на вязкую, тягучую кашу, в которой всё перемешалось: недавняя ярость боя, усталость, боль, и странное, липкое чувство страха. Этот страх был не простым — он сковывал изнутри, как невидимый ледяной кокон. Страх лани, внезапно осознавшей, что на неё несётся грузовик, и нет ни времени, ни возможности сдвинуться с места. Чуя не мог отвести взгляд от того места, где секунду назад мелькнула фигура, обвившая Зверя голубыми цепями. Аура, которую он уловил, была слишком… узнаваемой. Слишком личной. Она ударила не просто в сознание, а в память, заставив сердце сбиться с привычного ритма. И когда обрывки мыслей наконец собрались в единую цепочку, он шагнул вперёд. Но было уже поздно. Перед ним, словно вырастая из тьмы самой ночи, появилась высокая фигура. Она стояла неподвижно, так же неподвижно, как и сам Чуя, и смотрела на него. Этот взгляд… Он был как бездонная чёрная воронка, втягивающая всё вокруг. Один-единственный глаз, не скрытый бинтами, сиял мрачным светом, от которого хотелось одновременно отвернуться и смотреть бесконечно. В нём было всё — и насмешка, и опасность, и что-то древнее, как сама тьма. Он не просто смотрел — он поглощал. Словно вбирал в себя каждую эмоцию, каждый невидимый дрожащий нерв Чуи, разбирая его на кусочки, чтобы потом снова сложить в ином порядке. Воздух вокруг стал густым, вязким, и Чуя почувствовал, как ноги подкашиваются, как мышцы невольно напрягаются, готовые либо к прыжку, либо к падению. Он понимал: стоит ему моргнуть и что-то изменится. Безвозвратно. — Ну, привет, — раздался знакомый, ленивый и колкий голос, будто разрезавший тишину. Осаму Дазай улыбался так, словно только что нашёл самую ценную добычу во всём мире.