(Не)идеальная

— О, добро пожаловать, Кагами-сан! Редко ты к нам заходишь. Кагами слабо улыбается, но в её глазах — беспокойство. Она не может усидеть дома, где каждый угол напоминает о нём… «Я ошибалась в тебе, Кагами. Ты слаба, тобой управляют твои чувства», — звучал голос матери в её голове. — Просто… дома никак успокоиться не могу. — Будешь холодный кофе? — Угу. Официант подаёт напиток. Бармен же, заметив её рассеянный взгляд, осторожно спрашивает: — Что-то случилось? — Да нет… ни то что бы. Казума наклоняется к стойке, кладя ей в стакан белую трубочку, и в его голосе звучит беспокойство: — Расскажешь? Буду рад тебя выслушать, если хочешь. Официанты переглядываются, один шепчет другому: — Оу, опять «Уголочек советов» открывается. Кагами задумчиво крутит стакан в руке, лёд тихо позвенькивает. — В последние дни внутри как ком какой-то стоит. — Какой ком? — Много такого, на что раньше внимания не обращала, — она сжимает стакан чуть сильнее. — Ох уж этот, Феликс, — шутливо говорит Казума. — Так и лезет в глаза! — раздражённо восклицает младшая Цуруги — Иногда целый день прокручиваю в голове то, как он вёл себя со мной… Словно изжога, которая никак не пройдёт. И ведь никогда прежде не испытывала ничего такого, — с беспокойством поясняет она. — Я словно стала кем-то другим, и как-то… Страшно. Казума замирает с задумчивым видом. — Ах, Кагами-сан… Понимаешь, изжога у тебя очень важна. Она удивлённо моргает: — О-чень важная из-жо-га? Один из официантов кашляет в кулак: — Босс, вы лишь больше пугаете, — пронес он шёпотом. Казума отмахнулся, но в его глазах явно читался отголосок старой боли. — Каждый человек на свете испытывает такое. И странного тут ничего нет. — Каждый? И вы тоже? Бармен на секунду закрывает глаза, явно вспоминая что-то свое. — То была любовь. С тех пор мне ни на что концентрации не хватало, и я по-настоящему перестал быть самим собой. Девушка сильнее сжимает стакан. — Кагами-сан, я не знаю, ощущаешь ли ты то же самое или нет. Тут тебе самой надо во всём разобраться: что любовь, что мечты, что семейные дела… Сильные чувства приносят с собой боль, но я считаю, что всё это беспокойство — настоящее сокровище. — Видишь ли… — он делает паузу, глядя в окно, где начинал стучать дождь, — там, где нет чувств, есть только разрушение. Самка паука съедает самца после спаривания, чтобы восстановить силы. А потом — своих детей, если те не успеют убежать, — он вновь посмотрел на нее, его вгляд был серьёзен, а голос твёрд. — Но люди — не пауки. Мы можем выбирать, — с надеждой произносит Казума. Кагами молчит. Уголки еë губ дрогнули. Прошло несколько минут прежде, чем она сказала: — Думаю, вы правы, Казума. Бросив на бармена уверенный взгляд и сделав глубокий поклон, девушка направилась к выходу.

***

Небо над Парижем разверзлось без предупреждения. Тяжёлые капли обрушились на тротуар, превращая серый бетон в зеркальную поверхность. Кагами старалась как можно плотнее прижать к себе скетчбук, но одна капля всё же успела просочиться в него, испортив свеженарисованный набросок. — Нет! — с досадой воскликнула Цуруги, наблюдая как чернильные линии расплываются, теряя чёткие очертания. — Эй, осторожнее с искусством, — раздался знакомый насмешливый голос. Над ней внезапно раскрылся чёрный зонт-трость. Феликс стоял в полушаге, держа рукоять изящным движением, будто предлагая остаться с ним в этом импровизированном укрытие. Его глаза искрились вызывающим блеском, который всегда выводил её из себя. А капли дождя застыли на ресницах, когда он склонился над неидеальным рисунком. В уголке его губ заплясала та самая невыносимая ухмылка. — Ты всегда твердила, что я слишком придирчив к твоим персонажам, — прошептал он, нарочито медленно проводя пальцем по контуру. Его мизинец едва коснулся её запястья. Кагами замерла. — Ну да… потому что ненавижу и тебя, и твою точку зрения, — выдавила она, но голос вдруг предательски дрогнул. — Ошибаешься, — прошептал Феликс, наклоняясь так близко, что терпкий аромат камелии с нотками чего-то неуловимого опалил еë кожу. — Я просто тот, кто видит, как должны выглядеть эти линии на самом деле. Кагами со злобой посмотрела на своего спутника — по крайней мере, пока не закончится дождь. — Ты рисуешь их слишком идеальными. — его губы почти коснулись её щеки. — А в жизни… — взгляд задержался на алом румянце, выступившем на нежных чертах, –… все самые интересные линии — кривые. Кагами чувствовала, как лицо горит от смущения. Проклятый Павлин! Он специально говорит так тихо, чтобы ей пришлось наклоняться ближе. Чтобы она разглядела его идеальные длинные ресницы. Чтобы…

***

Дождь усилился, превратившись в сплошную серебристую пелену. Они стояли под зонтом, и пространство между ними вдруг стало невыносимо малым. Кагами чувствовала на себе его пронзительный взгляд. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Парень медленно провёл мокрым пальцем по слегка размытому рисунку. — Но знаешь, что мне нравится в твоих работах? — промурлыкал Феликс. Кагами вопросительно взглянула на него. — Ты всегда оставляешь место для несовершенства. Вот только… — он поймал её взгляд, — …никогда не позволяешь этого себе. Сердце Кагами бешено забилось. Она ощущала дрож в руках, хотя изо всех сил старалась казаться спокойной. — Этот контраст — внешняя уверенность и внутреннее напряжение так завораживает. — невольно признался сам себе Феликс. — Я не могу… — её голос дрогнул, в глазах промелькнула неуверенность — …отчего-то не могу сделать первый шаг. В этом. Может… — она едва заметно подалась вперед, — …может, ты покажешь мне, как должно быть? Феликс приподнял бровь, и на его лице расцвела та самая ухмылка, что одновременно злила и привлекала еë. — Интересно, но… — протянул он, нарочито медленно обводя её взглядом. — Позволь уточнить, ты, та самая Кагами Цуруги, что без колебаний всегда первая бросается в бой, теперь не можешь сделать уверенный шаг? Его лукавые взгляд; слова, сказанные таким тёплым, почти нежным тоном, звучали куда убедительнее обычного. Кагами почувствовала, как кровь с ещё большей силой приливает к щекам, не давая румянцу померкнуть. — Это… это было другое, — прошептала она. — Правда? — Феликс приблизился, сокращая расстояние между ними до минимума. — Тогда позволь мне. Парень медленно наклонился, дав ей время отстраниться. Но этого не последовало. — Ты уверена? Я очень… очень придирчив. — произнёс Феликс с лёгкой усмешкой. — Уверена, что сможешь провести кривую линию? Кагами замерла, чувствуя, как её дыхание учащается. Его губы коснулись её сначала едва заметно — лёгкое, пробное прикосновение. Когда она не отпрянула, он повторил уже увереннее, одной рукой осторожно придерживая её подбородок. Этот поцелуй был совсем не таким, как она представляла. Нежнее. Терпеливее. Будто он изучал каждую её реакцию. Когда они отстранились, Кагами почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Она потянулась к нему, но вдруг застыла в нерешительности. — Можно тебя… обнять? Феликс рассмеялся — без привычной насмешки — и сам заключил её в объятия, прижимая так крепко, будто боялся, что она исчезнет. — Мне так не хватало этого, — призналась она, уткнувшись лицом в его плечо. — Моя мать… — начала Кагами, когда они наконец отстранились другие от друга. Феликс приложил палец к её губам. — Разберёмся. Вместе. — его голос звучал твёрдо, взгляд же, обычно холодный и презирающий, источал понимание. — Ты теперь не одна. Он взял её руки в свои — крепко, уверенно, будто обещая: «Я никуда не денусь.» Кагами не опустила взгляд, не отступила — её янтарные глаза встретились с его зелёными, полными необыкновенной открытости. — Я люблю тебя, — вырвалось у неё неожиданно даже для самой себя. На лице появилась та самая улыбка, которую она так редко позволяла себе — настоящая, без привычной сдержанности. Феликс замер. На мгновение его обычная уверенность дрогнула, сменившись на что-то искренние и уязвимое, на что-то столь несвойственное ему. — И я тебя, — ответил он так тихо, что слова почти потонули в шуме дождя. — С самого начала. И в этот момент Кагами поняла — она не стала слабее. Просто теперь у неё есть тот, перед кем не нужно притворяться идеальной.

***

Красный автомобиль с затемненными стеклами медленно проплывал по мокрой парижской улице. В салоне Томоэ Цуруги наблюдала за сценой у кафе через капли дождя на окне. — Тацо, опусти стекло, — холодно приказала она, не отрывая взгляда от дочери. Её тонкие пальцы сжали синай. Глаза, обычно такие же непроницаемые, как тонированные стекла её машины, теперь сузились в опасном блеске. — Какая слащавая сентиментальность, — прошептала она, наблюдая, как её дочь позволяет этому наглому мальчишке обнять себя. — Что и следовало ожидать от столь недисциплинированного ума. — Достаточно. Едем. — резко сказала мадам Цуруги. Красный автомобиль, словно спелый плод, сорвавшийся с ветки, резко ускорился, растворяясь в парижском дожде.

***

Менеджер смотрел на удаляющиеся силуэты подросков сквозь оконное стекло. — Иногда самые важные вещи — говорил он, протирая бокал, — происходят под дождем. — Что это значит, Казума?! — спросил один из официантов. — Не имею представления. Но одно знаю наверняка: паучихе больше не удастся плести свои нити.