Лак для ногтей

Каослана красит ногти: по мнению многих его товарищей это что-то «женское». Но сам он считает, что от куска краски на ногте он менее мужественным не становится, в отличие от тех же людей, которые определяют степень своего мужества чем-то в роде такого, а не своими поступками. Он сидит на диване, выставив руку перед собой, чтобы взглянуть на уже окрашенные два ногтя на левой руке, и вернуть обратно к себе руку, чтобы продолжить начатое дело, пока Фаенон сидел где-то в ногах. Он мотал головой от экрана, на котором у него была какая-то игра, — по всей видимости, онлайн и с включенным микро, поскольку он говорил на каком-то непонятном для Каоса языке, явно разговаривая со своими товарищами по команде, — к нему, чтобы взглянуть на то, чем занимается его сосед по комнате. Каос протягивал ему руку с уже немного подсохшим лаком, чтобы Фаенон мог наконец успокоить свое любопытство. Но гаденыш был не только любопытным, но ещё и любил риск, — когда Каос докрасил вторую руку, и Фаенон увидел, что он закончил, то быстро оказался между его ног, которые Каос тут же постарался по рефлексу свести, сжав между коленей чужое лицо. Ривер почти зашипел на него, интересуясь, какого хера он делает, но Фаенон жестом, — прислонив палец к губам, — попросил его быть тише. А его настырные руки уже гладили бёдра, чтобы Каослана расслабился. Он судорожно вздохнул, не до конца понимая, чего хочет Фаенон, но готовый дорвать ему оставшиеся волосы на голове, даже ценой смазавшегося лака. Пока Фаенон сидел между его ног и смотрел на любимого снизу-вверх, Каослана уловил краем взгляда, что его игровой герой погиб, но в голосовом чате всё ещё слышались разговоры, — и похоже Фаенона тоже всё ещё было слышно. Наверное, поэтому он попросил соседа быть тише. Но Каос не смог об этом задуматься, ведь Фаенон припал с поцелуями к его бёдрам, почувствовав вседозволенность, и только шире раздвинул их. Каослана вскипел и запустил пятерню в его волосы, чтобы оттянуть, но остановился, — и задрожал, когда Фаенон сквозь тонкую ткань спортивок стал целовать его слегка вставшую плоть. Сложно было признаться самому себе, что это маленькое представление действительно завело его с половины оборота. Каос крепче сжал в ладони его волосы у корней, но не чтобы оттянуть, а чтобы не дать отстраниться: Фаенон, всё поняв правильно, потянул завязки и быстро освободил его возбуждение. Чтобы теплым языком пройтись по длине и обхватить головку губами и выпустить из рта, пошло причмокнув. Каоса одолевали очень противоречивые чувства: он помнил, что их могут услышать, но другая его часть, возможно, желала этого. Отчаянно желала. И Фаенон знал это, играясь с ним: то яйца начнёт мять, то возьмет в горло полностью, ткнувшись носом в густую поросль в паху, и взглянет вверх, словно ища одобрения. Но во взгляде, который слишком напоминал щенячий, с такой же самой глупой преданностью, виделось ещё и откровенное веселье, — но Каосу ничего другого не оставалось кроме как хвататься за его волосы, насаживая ртом на себя сильнее. Фаенон получает то, чего заслуживает. Каослана почти стонет, непозволительно громко, но Фаенон вовремя помогает, зажав рот своей ладонью. Каос молится какому-то своему Богу, возможно, нескольким одновременно, шепча вразнобой, что он готов закончить только от одного вида серьезного Фаенона, но в глазах которого всё ещё виднеется озорной блеск, когда он принимается дрочить ему рукой. Он едва проводит ладонью по длине, больше массируя чувствительную уздечку. Но Каосу этого не достаточно: он хочет возразить: «Ты и себе так медленно дрочишь?», позабыв уже, что изначально был недоволен, что Фаенон вообще всё это начал. А сейчас он надавливает на чужой затылок, заставляя склониться и взять снова в свой тёплый рот его нуждающуюся плоть, убедительно (как ему хотелось верить) кивнув, мол я смогу сдержать стоны. И он действительно пытался. Но когда Фаенон своим гибким языком почти вылизывает его головку, оттягивая крайнюю плоть, Каослана почти скулит, кончая в его рот. Немного даже на личико, заляпывая щёку и волосы. Каос, приходя в себя, не видел, как тот отплевался и тут же вытер руку об удачно попавшуюся под эту же руку салфетку. Затем Фаенон обнаглел в край, сев на его колени, и полез целоваться, — и Каослана не смог ему отказать. Пусть и почувствовал собственный вкус на его губах, который отнюдь не был приятным. И когда оторвался от поцелуя, не смог удержаться от вопроса, почти прошептав его: — Как много они могли слышать? И Фаенон, как ни в чём не бывало, ответил: — Они не могли ничего слышать, я ведь отключил микро сразу, как проиграл. Каосу хотелось с облегчением выдохнуть, а затем — придушить засранца за то, что тот заставил его пережить этот очень странный экспириенс. Но он соврёт, если скажет, что ему совсем не понравилось. И потом он всё же дорвал Фаенону оставшиеся патлы, ведь лак на его правой руке действительно смазался.